Он не перевернул европейское сознание — он отразил в себе тот переворот, что зрел весь девятнадцатый век, и стал его глашатаем. Потому-то его приняли не философы, а толпы. Немецкие юноши уходили на войну, неся в ранце три книги: Библию в переводе Лютера, «Фауста» и «Так говорил Заратустра». «Я не человек, я динамит», — писал он; «моё имя будут вспоминать в связи с кризисом, какого ещё не было на земле». Он сам напророчил себе судьбу — и сбылся.
Сын лютеранского пастора, в четыре года потерявший отца, он рано принялся творить собственный миф. В антикварной лавке он купил «Мир как воля и представление» и увидел в Шопенгауэре «болезнь, исцеление, убежище»; тогда же отверг христианство. В двадцать четыре года, ещё до защиты, ему отдали кафедру филологии в Базеле; дружба с композитором Вагнером, первая книга — «Рождение трагедии». Греческая душа, говорил он, есть синтез двух начал: дионисийского — страсти и природной мощи (колесница Диониса, запряжённая пантерами) — и аполлонического — гармонии и меры. Настоящая Греция — досократики; Сократ же её и разрушил рационализмом, «сказав нет жизни».
Его терзала тяжкая болезнь головного мозга — боли не отпускали по три дня; в сорок с небольшим он оставил кафедру. Из страдания он вывел различие двух пессимизмов: романтического — бегства побеждённых, что уже ни во что не верят, — и трагического, принимающего жизнь в её ужасе. Так родилось amor fati, любовь к року: не избегать его, а стремиться к нему.
В «Весёлой науке» безумец возвещает: «Бог умер». «Это мы его убили — я и вы, мы его убийцы». Смерть Бога — не просто неверие, а отказ от всей христианской цивилизации; и он этому радуется. Но Ницше слишком умён, чтобы не видеть бездны: со смертью Бога рушится всякая надежда — на разумный космос, на вечность, на соответствие морали и будущего. Остаётся пустота. Отсюда нигилизм — неизбежное следствие угасшего христианства. И остаётся природный человек, осуществляющий свои инстинкты, высший из которых — воля.
Воля к власти — высшая тайна жизни: каждое существо жаждет всецело осуществить таящиеся в нём возможности. Отсюда переоценка всех ценностей. Христианство, религия сострадания, ослабляет человека и обращает его в карлика; на смену ему — мораль господ и рабов. Аристократическая мораль самодостаточна, говорит «да» самой себе; рабская — перевёртыш, рессентимент: досада и злость слабых, что прячутся за добродетелью и смирением. Само деление на добро и зло есть признак рабства; господин живёт «по ту сторону добра и зла». В герои он берёт не Платона, а Александра, Цезаря Борджиа, Наполеона — тех, кто жил ради себя. Над толпой поднимается сверхчеловек, призванный заполнить пустоту; он явится не как итог эволюции, а как осуществление воли — государство для него лишь орудие, «самое холодное из чудовищ».
Линейный прогресс он отверг ради вечного возвращения: всё уже было и повторится вновь, до мельчайшей детали. И здесь две позиции — раба, что покорно сносит фатум, и сверхчеловека, который в этой буре находит себя: «это то, чего я хотел, хочу и буду хотеть всегда». В «Генеалогии морали» он чертит образ белокурой бестии — зверя, в которого грозит обернуться высший человек. Весь 1888 год он читал Достоевского — но навыворот, как откровение, а не приговор нигилизму. В начале 1889 года в Турине он окончательно сошёл с ума и десять лет угасал в безумии. Позже его наследие исказили: сестра Элизабет фальсифицировала поздние тексты — лишь издание середины века по архивам восстановило подлинного Ницше.
И всё же его имя живо. Он спорил с Сократом и Платоном о том, не убил ли разум саму жизнь, — и спор не закрыт. На возвещённый им кризис можно было ответить иначе: Владимир Соловьёв в легенде об антихристе показал, как такой сверхчеловек становится антихристом, — и победил этого сверхчеловека в себе самом. В этом и мост: Ницше с беспощадной честностью назвал болезнь века; вопрос о том, чем её исцелить, он оставил нам.