На этот вопрос легко ответить неправильно: красота украшает жизнь, радует глаз, вдохновляет. Все пять мыслителей этого маршрута говорили о чём-то большем. Для Платона красота — след вечного в мире. Для Канта — мост между природой и свободой. Для Шопенгауэра — единственное спасение от слепой Воли. Для Ницше — единственное оправдание существования. Для Достоевского — то, что буквально спасёт мир. Это не совпадение. Это один и тот же вопрос, заданный пять раз с разных сторон.
В «Пире» Сократ пересказывает учение Диотимы: любовь начинается с красивого тела, поднимается к красивой душе, потом к красоте поступков и наук, и наконец созерцает красоту саму по себе — вечную, неизменную, причастную к миру идей. Красота — это не свойство вещи. Это свет вечного, просвечивающий сквозь временное. Поэтому она так на нас действует: мы узнаём в ней что-то, что знали до рождения.
«Критика способности суждения» — самая странная из трёх кантовских критик. Эстетическое суждение не говорит ни о пользе, ни о морали. Оно говорит: это прекрасно — и требует всеобщего согласия без всякого понятия. Почему красота действует так, будто объективна, но не поддаётся доказательству? Кант отвечает: потому что она — голос согласия между нашим разумом и миром. Мост между природой и свободой.
Мир — это бессмысленная слепая Воля, которая хочет, страдает, хочет снова. Выхода нет — кроме двух: аскеза и искусство. В момент эстетического созерцания Воля умолкает. Мы перестаём хотеть и становимся чистым субъектом познания. Это единственные минуты свободы в нашей жизни. Шопенгауэр дал искусству роль, которую религия теряла: спасение от страдания.
В «Рождении трагедии» молодой Ницше разделил мир на два начала: аполлоническое — свет, форма, иллюзия — и дионисийское — хаос, опьянение, правда. Великое искусство держит оба начала одновременно. Вот почему греческая трагедия так действует: она смотрит в бездну — и не отворачивается. В зрелом Ницше это стало принципом: существование оправдывается только как эстетический феномен. Не истина. Не мораль. Только красота.
«Красота спасёт мир» — фраза из «Идиота». Её говорит Ипполит, умирающий от чахотки юноша, с насмешкой: он не верит в это. Но Достоевский верил. Для него красота — не эстетическая категория, а нравственная. Прекрасное и доброе — одно. Красота Христа, красота кроткой женщины, красота природы — всё это говорит о Боге. Мир не спасут идеи, не спасут революции. Только красота — потому что она действует прямо, минуя ум.
Достоевский сказал: «красота спасёт мир». Но спасла ли? И если нет — что он имел в виду?