Эпикур приходит в мир, который только что разучился быть свободным. Походы Александра разорвали тесные стены полиса и слили греков, персов, индийцев, египтян в один огромный космос: человек больше не гражданин маленького города, где сам выбирал начальников и творил общую судьбу, а подданный далёкой монархии. От свободы осталась лишь видимость городского самоуправления, и на её месте родилось новое, неведомое прежде чувство — индивидуализм. Если ты уже не часть города, о котором говорили Платон и Аристотель, где теперь искать опору и достоинство? Отвечать на это призваны были философы. Эпикур, потомок афинских граждан, изгнанных на Самос, вернувшись в Афины, основал школу, которую назвал просто — Сад: настоящий сад, может быть, даже огород, приютившийся между дорогами к академии и к ликею.
Чтобы понять его мягкость, стоит вспомнить тех, кто ответил первым и резко, — киников. Их основатель полюбил в Сократе не учение, а образ жизни: тот был свободен, потому что почти ничего не желал. Диоген довёл это до предела — жил в бочке, называл себя собакой, отвергал семью, имущество и политику, провозглашая автаркию и апатию, самодостаточность и бесстрастие. Знаменитому «отойди, не заслоняй мне солнце» он подчинил всю жизнь: чем меньше нужд, тем меньше зависимости. Путь честный и для многих пленительный, но слишком похожий на экстремизм — по силам немногим.
Эпикур предложил ту же цель — невозмутимость и независимость, — но подвёл к ней не вызовом обществу, а спокойным рассуждением. Его логика и физика были лишь подступами к этике. Мир, говорил он, целиком познаваем, и нет в нём места ни року, ни божественному вмешательству. Продолжая Демокрита, он учил, что есть только атомы и пустота: тела сложены из неделимых частиц, которые вечно падают вниз. Но если бы они падали строго по параллельным линиям, ничего бы не возникло; потому атомы самопроизвольно отклоняются, сталкиваются — и из этих случайных встреч рождаются вещи. Никакого замысла, никакой судьбы: мир построен на случае. Душа тоже сложена из лёгких атомов и после смерти просто рассыпается.
В теории познания он бесстрашно спорил с Платоном. Тот считал, что чувства смущают душу и мешают видеть истину; Эпикур же утверждал, что только чувства и схватывают бытие и что они не ошибаются. От вещей отделяются тончайшие образы и проникают в нас, отпечатываясь в памяти. Из этих отпечатков складывается опыт, незаметно ведущий наши суждения: мы думаем, будто познаём мир усилием, а на деле он сам входит в нас и лепит наше поведение. И движет нами простейшая пара чувств — влечение к удовольствию и бегство от страдания.
Но удовольствие Эпикур понимал тоньше, чем те, кто видел в нём лишь пиры. Высшее удовольствие — это отсутствие страдания, телесного и душевного; покой сильнее всякого действия. Он различал три рода желаний: естественные и необходимые — поесть, когда голоден, согреться, когда холодно (у них есть предел: насытился — и довольно); естественные, но не необходимые — изысканная еда, красивая одежда, любовь (к ним нужна осторожность, ибо они приносят тревогу); и, наконец, противоестественные и ненужные — жажда власти, богатства, роскоши, которые беспредельны и которых надо избегать вовсе. Ограничить себя малым — простой едой, чашкой воды, изредка горшочком сыра — и в этом малом быть счастливым: таков путь к атараксии.
Своё учение Эпикур называл лечебником, исцеляющим от двух главных страхов. Первый — страх перед богами. Боги существуют, ведь представление о них есть у всех народов, но они блаженны и невозмутимы в своём мире, и до наших дел им нет никакого дела; потому он отвергал религию как связь с ними, оставляя самих богов в стороне. Второй — страх смерти, и здесь его знаменитая формула: пока мы есть, смерти нет, а когда смерть приходит, нас уже нет. Отнять у человека не саму жизнь, а жажду бессмертия — и жизнь станет отрадной. Поразительным образом он предлагал обожение без бессмертия: мудрец, достигший бесстрастия, счастлив не меньше Зевса, оставаясь смертным.
Высшей же добродетелью Эпикур считал не служение государству, у которого лишь практический смысл — оберегать людей от насилия, — а бескорыстную дружбу, когда люди радостно общаются и помогают друг другу, ничего не требуя взамен. Его школа, открытая для граждан и рабов, мужчин и женщин, стала общиной довольствующихся малым и счастливых в этом. Учение прожило долго и вновь расцвело уже в Риме. А между этим уходом в себя и грядущим религиозным поворотом, когда философия Платона поведёт диалог с входящим в мир христианством, встанет удивительное переходное звено — стоики, которые вернут человеку чувство сопричастности и единства с целым.