Готфрид Вильгельм Лейбниц родился в 1646 году в Лейпциге, в семье, где и отец, и дед были профессорами философии, — он с детства рос в поле высокой метафизики. Мальчиком закончив курс богословия, он изучил право и в двадцать лет защитил докторскую диссертацию, но профессорская кафедра показалась ему скучной: он мечтал соединить науку, культуру и политику в одно целое. Юрисконсульт, дипломат, библиотекарь, тайный советник прусского, венского и российского государей — он объездил всю Европу. И при этом умер в одиночестве в 1716 году: за гробом величайшего человека шёл один секретарь.
Жизнь его прошла под знаком двух страстей. Первая — мечта примирить расколотое христианство и создать европейскую федерацию, чтобы прекратить кровавые религиозные войны. Вторая — математика: почти одновременно с Ньютоном, но независимо, он открыл дифференциальное и интегральное исчисление — спор о приоритете растянулся в распрю академий. Знакомство с микроскопом Левенгука легло в основание его философии: открытие в капле воды целого невидимого мира.
Главная его заслуга — синтез. Тогда как Рене Декарт и Бенедикт Спиноза отбрасывали античную мысль ради чистой механики, Лейбниц вернул две забытые категории. Первая — финальная причина, цель, ради которой существует вещь: кровь движется не ради движения, а чтобы животворить тело, тело — ради души, душа — ради исполнения Божьей воли. Без цели наука теряет смысл. Вторая — субстанциальная форма, энтелехия, та сущность, что делает вещь собой. Не стыдясь прослыть схоластом, он признавал в Аристотеле больше истинного, чем у новейших философов.
Из этого вырастает его система. По ту сторону протяжённости и движения лежит метафизическая сила, а её носители — монады, неделимые духовные центры. Они «не имеют окон»: ни одна не воздействует на другую, но каждая, как живое зеркало, по-своему отражает всю вселенную. Монады различаются ясностью восприятия: камень воспринимает смутно, животные обладают памятью, человек — сознанием-апперцепцией, и лишь Бог видит всё ясно. Нет двух одинаковых монад — иначе они слились бы в одну; отсюда бесценность всякого творения, неповторимого, как лист или отпечаток пальца. И само пространство для него — лишь порядок сосуществования тел, а не абсолютное вместилище, как у Ньютона.
Связь монад обеспечивает предустановленная гармония. Как два маятника, настроенных качаться в унисон, весь мир заведён Богом так, чтобы всё совпадало без вмешательства извне. Отсюда знаменитый тезис: Бог, абсолютно благой, из бесчисленных возможностей избирает лучший из возможных миров. Сюда примыкает принцип достаточного основания: ничто не происходит беспричинно. Но здесь система даёт трещину. Не признавая свободы воли, Лейбниц вынужден оправдывать неоправдуемое: и Иуда предал свободно, и всё же был таким сотворён ради гармонии мира. Над этой теодицеей позднее посмеялся Вольтер, выведя доктора Панглоса с его «всё к лучшему в этом лучшем из миров».
В споре о происхождении знания Лейбниц встал между полюсами. Джон Локк учил, что душа — чистая доска, tabula rasa, и нет в разуме ничего, чего прежде не было в чувстве; Декарт настаивал на врождённых идеях. Лейбниц нашёл свою формулу: нет в разуме ничего, чего не было бы в чувстве, — кроме самого разума. Душа подобна не белому, а прожилковому мрамору, из которого мастер высекает фигуру по заложенным в камне вкраплениям. Этой оговоркой он прокладывал путь к Иммануилу Канту.
Значение Лейбница огромно: его универсальный энциклопедизм и великий синтез античной и новой мысли заложили фундамент науки последующих веков. Но главное — он философски обосновал бесценность каждого творения в эпоху, когда религиозные войны обращали человека в ничто. И всё же, не сумев вместить тайну зла и свободы, он остался пленником своего века: убеждённость, что всё действительное разумно и необходимо, надолго определила русло европейской мысли. Развернуть её попытается Блез Паскаль.