Жан-Жак Руссо был одним из авторов «Энциклопедии» — и всё же стоял среди просветителей особняком, потому что пошёл совсем другим путём. Гениальный писатель, автор «Юлии, или Новой Элоизы» и «Общественного договора», он родился в Женеве, и сама его жизнь была чередой разрывов: из кальвинизма он перешёл в католицизм, потом вернулся к протестантизму, затем демонстративно отрёкся от женевского гражданства и скитался по Европе — жил в Германии, Нидерландах, Англии.
Человек он был неуживчивый и несчастливый. Когда английский философ Дэвид Юм выхлопотал ему королевскую пенсию, Руссо заподозрил благодетеля в краже своих идей и ушёл от него нищим. Самые светлые его дни прошли в Шамбери, у старшей женщины, бывшей ему разом и матерью, и возлюбленной. При этом пятерых своих детей он сдал в воспитательный дом, рассудив, что философу не пристало возиться с детьми, — а сам, по преданию, даже не умел определять время по часам.
Его центральная и самая странная мысль сделала его одновременно врагом всех просветителей и пророком грядущих потрясений. Если Вольтер и его круг верили, что людей спасёт образование, то Руссо утверждал обратное: культура и цивилизация человека только портят. Человек по природе добр и гуманен — в отличие от мрачной картины Томаса Гоббса, где в первобытном состоянии царит война всех против всех, — а испорчены мы цивилизацией, и потому надо вернуться к природе, к простоте. Идея так захватила умы, что при дворе вошли в моду пастушки, крестьянские наряды и сельские забавы — игра в ту самую простоту, к которой на деле никто возвращаться не собирался.
В «Общественном договоре» Руссо строит правильное государство на двух началах. Первое — общая воля: каждый член общества полностью отчуждает все свои права в пользу сообщества, и тогда, подчиняясь всем, он будто бы подчиняется лишь самому себе и остаётся свободным, как прежде. Второе — недопустимость внутри этой общей воли каких-либо объединений и группировок; английскую систему партий он отвергал. В малом государстве, вроде женевского кантона, мыслима прямая демократия; для большой страны нужен выразитель общей воли.
Здесь и таилась опасность. Понятие «общей воли» неясно и склонно к узурпации: всегда находится тот, кто объявляет именно себя её выразителем и начинает править «на благо народа» помимо самого народа. Руссо был вдохновлён платоновским «Государством», где мудрейшие управляют толпой, — но мудрейшие, не признанные толпой, в конце концов назначают себя сами. Отрицал он и власть денег, отчуждающих труд и талант: человек, считал он, должен всё уметь делать собственными руками.
В вере Руссо оставался человеком религиозным: он не отрицал ни Бога, ни бессмертия души и говорил, что эти истины непреложны, — хотя всякого, кто скажет «вне моей религии нет спасения», предлагал изгонять. Его коренная ошибка, однако, была в самой посылке о благой природе человека. Там, где Вольтер и его единомышленники исходили из того, что человек — чистый лист, способный стать и хорошим, и дурным, и потому строили общество с поправкой на людское несовершенство, — Руссо поверил в природную доброту, а из этой веры неминуемо вырастал деспотизм во имя «общего блага».
В этом и состоит трагическое величие Руссо. Голос чувства против холодного рассудка, тоска по утраченной естественности, мечта о свободном и равном сообществе — всё это глубоко изменило европейского человека и вдохновило целые поколения. Но та же мечта открыла дорогу страшнейшим опытам над обществом. Рядом с трезвым скепсисом других энциклопедистов фигура Руссо напоминает, что Просвещение несло в себе не только свет разума, но и опасную веру в то, что человека и мир можно переделать до основания.