Он родился весной 1588 года недоношенным — от страха: к берегам Англии подходила испанская армада, и ужас матери опередил срок. Уже глубоким стариком он напишет, что его близнецом, родившимся вместе с ним, был страх. Эта фраза — ключ ко всему. Сын деревенского священника, он окончил Оксфорд и большую часть жизни провёл на континенте, где встречался с Галилеем и послал свои возражения сочинениям Рене Декарта. Ровесник Фрэнсиса Бэкона, он был дитя страшной эпохи религиозных войн, когда Европа теряла четверть населения, а на его родине полыхала гражданская война короля и парламента. Этот опыт лёг на сердце раз и навсегда: он был убеждён, что человек по природе зол.
Опорой новой мысли он сделал естествознание. Если Галилей доказал, что возможна новая физика на простых, измеримых началах, то возможна и новая политическая наука, построенная так же строго, как геометрия Евклида, — от недоказуемых, но принятых всеми аксиом. Философия, по его убеждению, есть наука только о телах и движении; всё духовное из неё исключается. Отсюда его механистический материализм и его номинализм: слово — лишь условный знак, о котором люди договорились. Мыслить — значит считать, складывать и вычитать понятия; врождённых истин нет, есть только договор.
Из этого следует самое жёсткое. Если воля, любовь, ненависть — лишь разновидности движения, то свободы нет. Человек подобен только что изобретённым часам: колёсики крутятся будто бы разумно, но всё предопределено первым толчком. Камень падает с горы не потому, что захотел, — так и мы лишь воображаем, будто выбираем сами. Здесь он расходится с Декартом, для которого мыслящее «я» свободно. А раз нет воли, нет и объективного добра и зла: благо — лишь то, что человек считает благом для себя. Несомненна одна ценность — сама жизнь, высшее благо, и одно безусловное зло — смерть.
На этой аксиоме он строит всё. В естественном состоянии — без государства и договора — каждый имеет естественное право на всё: любыми средствами сохранять свою жизнь. Но если все алчны и каждый видит в другом соперника, право на всё оборачивается войной всех против всех. Знаменитая формула — человек человеку волк. Человек для него — эгоистическая монада, и здесь он сознательно спорит с Аристотелем, называвшим человека общественным животным наподобие пчелы: пчёлы живут согласно, а люди завидуют и враждуют. Доказательство язвительно просто: даже в своём доме, среди близких, вы запираете дверь на засов. А война делает невозможным само благо жизни: где она идёт, нет ни ремёсел, ни искусств — лишь дикость и гибель.
Спасение — в разуме. Естественный закон велит искать мира, и из него выводятся десятки правил: соблюдать договоры, быть благодарным, уступчивым, прощать раскаявшихся, судить беспристрастно. Но «соглашения без меча — лишь слова». Поэтому люди заключают общественный договор — и заключают его, что особенно важно, не с властью, а друг с другом: все разом отказываются от части своих прав в пользу одного лица или собрания, которое одно сохранит меч. Это лицо он назвал Левиафаном — по имени библейского чудища из книги Иова, сильнейшего из земных тварей. Государство для него — «смертный бог»: всесильное, но смертное. И там, где оно есть, действует обратная формула — человек человеку бог.
Власть Левиафана должна быть абсолютной и неделимой, стоящей над договором и над законом: законы связывают подданных, а не суверена, иначе он стал бы заинтересованной стороной и перестал бы быть карающим мечом. И всё же это не голый деспотизм. На правителя возложены тяжёлые обязанности: безопасность, благосостояние подданных и обязательно их просвещение — народ должен понимать, почему власть едина. За подданными остаются неотъемлемые права: они свободны во всём, что не запрещено законом, и никого нельзя принудить убить самого себя — даже осуждённый вправе защищать свою жизнь, ибо она дороже государства.
Так из страха и трезвого, почти циничного взгляда на человека родилась живучая система, во многом заложившая основание западного политического сознания: договор, который должно соблюдать, независимый суд, ответственность правителя за благо народа. Но в самих недрах этой механики, где и колёсики дурны, и часовщик не лучше, вызрела другая идея — о добром человеке, создающем государство вовсе не ради того, чтобы остановить войну всех против всех. Её предстояло развернуть Джону Локку, который оспорит самый смысл договора и заложенную в него абсолютную власть, — и от этого спора пойдёт дальнейшая европейская мысль о свободе.