Почему всякий идеал, обретая тело, рискует стать властью?

Самый ранний образ Христа — не грозный Пантократор с золотым нимбом, а молодой пастух, несущий на плечах овцу. Его писали на потолках погребальных камер, под землёй, заимствовав саму позу у языческой буколики. Здесь, в катакомбах, Церковь — это чистое общение: ни власти, ни собственности, ни империи. Только преломлённый хлеб, шёпотом названное Имя и мёртвые, погребённые в надежде. Это прямое продолжение Служения из прошлой драмы: возвращение лица обезличенным, Царство как множество личностей, а не как система.

Тертуллиан напишет об этих гонимых общинах фразу, которая станет их девизом: «Кровь христиан — это семя». Чем больше их убивают, тем больше их становится. У Церкви катакомб нет ничего, кроме верности, — и именно поэтому её невозможно объективировать: нечего конфисковать, нечем подкупить, нет аппарата, который можно захватить. Это Невеста, ещё не ставшая ведомством.

Пьеро написал эту ночь как тихое чудо: император спит в шатре, стража замерла, и сверху, кругом тёплого света, слетает ангел с крестом. «Сим победиши». Самая красивая ночь в истории Церкви — и самая опасная. За одно поколение гонимый становится привилегированным; катакомба превращается в базилику; Пастух, несший овцу, восходит на императорский трон Вседержителя. Идеал становится институтом, институт — властью.

Вот где бердяевская линия впервые прорезается в полную силу. Объективация духа — это его падение в мир предметов, где живое общение застывает в аппарат, в орудие, в вещь, которой можно владеть и распоряжаться. И теперь объективируется уже не отдельный человек, а сама Церковь. Крест — знак поражения власти, орудие, на котором умерла всякая сила (об этом была вся прошлая драма), — становится воинским штандартом, знаком завоевания. Символ поражения объектности завербован на службу господству.

Честность требует удержать здесь обе руки. Без института память не пережила бы и века: именно церковный строй сохранил Евангелие, канон, таинства, передал свидетельство сквозь тьму столетий. Любовь должна была обрести тело, чтобы длиться. Но у тела есть своя тяжесть: оно постоянно норовит спутать Царство с империей, Невесту — с бюрократией, дар Духа — с административным ресурсом. Бердяев различал Церковь как организм и Церковь как организацию, соборность и власть: первое — жизнь, второе — необходимая и опасная оболочка. Драма в том, что оболочка вечно пытается выдать себя за содержание.