Дэвид Юм довёл до конца то, что начали до него. Английский эмпиризм шёл по нарастающей: Локк объявил, что в разуме нет ничего врождённого — только опыт; Беркли сделал следующий шаг и растворил материю в восприятии. Юм, шотландец из Эдинбурга (1711–1776), довёл эту линию до предела — и обнаружил, что в конце её не остаётся почти ничего: ни вещей, ни причин, ни даже того «я», которое всё это якобы воспринимает.
Он начинает с простого наблюдения. Всё, чем мы располагаем, делится на впечатления (то, что входит в душу живо и с силой — вкус мёда, холод воды) и идеи — бледные образы этих впечатлений в памяти. Идея всегда слабее впечатления и всегда вторична: ребёнку, который никогда не пробовал сладкого, невозможно объяснить, что такое «сладко». А значит, у всякого понятия должно быть впечатление-источник; нет источника — слово пусто.
Дальше Юм поворачивает этот инструмент против самых надёжных вещей. Субстанция — то, что будто бы стоит «под» свойствами и держит их вместе, — никакому впечатлению не соответствует. Мы видим зелёный переплёт, золотые буквы, страницы — «пучок восприятий»; а мысль, что за ними есть сама вещь, — лишь бледная привычная идея. Предмета вне нас мы не воспринимаем — мы его достраиваем.
Самый дерзкий удар — по человеку. Если идея рождается из впечатления, то откуда идея «я»? Впечатления переменчивы и сменяют друг друга — устойчивого впечатления самого себя нет нигде. Значит, заключает Юм, нет и меня как субстанции: человек есть лишь «связка, или пучок различных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой». Дух — это театр, где одна за другой выходят сцены восприятий; но нет ни подмостков, ни материала, из которого этот театр сделан.
И наконец — причинность, опора всей науки. Мы говорим: одно есть причина другого. Но что мы видим на деле? Только то, что одно предшествовало другому — много раз подряд. Из «после этого» не следует «вследствие этого» (post hoc не значит propter hoc). Связь причины и следствия — не в мире, а в нас: это привычка, последний принцип всех наших выводов из опыта. Адам, впервые увидев воду, не мог бы догадаться, что в ней можно утонуть. От полного распада нас удерживает не доказательство, а вера — почти животный инстинкт, что мир продолжит быть таким, каким был.
Отсюда и его взгляд на человека: «разум есть и должен быть только рабом аффектов» — он не движет нами и не способен противостоять страсти; противостоять импульсу может лишь другой импульс. Свободной воли в таком мире нет, а основание нравственности — не рассудок, а живое чувство и природная симпатия к доброму.
Юм мягко, почти светски разобрал здание европейской мысли по кирпичику — и историки потом скажут, что он «философски уничтожил философию». Но именно этот тупик оказался плодотворным. Его книги, по знаменитому признанию, «разбудили от догматического сна» Канта — и заставили того спасать и науку, и нравственность уже на другом основании. То, что Юм назвал привычкой и пучком ощущений, Кант пересоберёт в формы самого разума. Конец одной дороги оказался началом другой.