Если у целой эпохи бывает лицо, то лицом Просвещения стал человек, чьё подлинное имя — Франсуа-Мари Аруэ, а звучное прозвище «Вольтер» он придумал себе сам, и до сих пор никто не знает наверняка, откуда оно взялось. Он родился в 1694 году в Париже, в семье состоятельного нотариуса, воспитывался под опекой крёстного-аббата и учился в элитном коллеже, готовившем будущих государственных мужей. Из этой выучки вышел человек ослепительного ума и иронии, далеко не такой одиозный, каким его рисовали враги: он всю жизнь искал истину и не желал ни перед кем гнуться.
Характер сказался рано. В Голландии молодой секретарь посольства завёл роман с протестанткой — и был с позором отозван. Дома он сочинил несколько издевательских стихов на регента Франции и получил за это почти год Бастилии, где успел написать свою первую трагедию «Эдип» — её поставили, пока автор сидел в тюрьме, и она принесла ему славу. Позже он оскорбил знатного вельможу; тот, не пожелав драться на дуэли с сыном нотариуса, приказал слугам избить его палками — и Вольтер снова оказался в Бастилии, а затем был выслан в Англию.
Английские годы (1726–1729) его переродили. Он вошёл в круг Свифта и Поупа, был очарован страной, где власть монарха ограничена, а человек может думать и говорить свободно. Так родились «Философские письма» (они же «Английские»): Вольтер превозносит эмпирическую философию Фрэнсиса Бэкона, Джона Локка и Ньютона, осуждает французский клерикализм и абсолютизм. Декарта он почтительно низвергает: его философия — хороший роман, где всё правдоподобно, но ничто не истинно, лишь черновик и набросок, тогда как Ньютон создал подлинный шедевр.
Именно Вольтер придал чёткую форму деизму как сознательной системе. Его довод прост и нагляден: если мы видим часы, мы знаем, что есть умелый часовщик; но мир — это изумительная машина, неизмеримо сложнее часов, значит, существует и достойный изумления Разум, создавший её. Бог для него есть — но вне всякой конфессии. Простое поклонение Богу, считал он, существовало прежде всех систем мира; Ньютон доказывает бытие Божие учёным, как катехизис вещает о нём детям, — а все обрядовые «заморочки» спорящих церквей он отвергал с насмешкой.
Оставалась мучительная проблема зла. Лиссабонское землетрясение 1755 года, погубившее в одну минуту десятки тысяч людей, потрясло его. Ответ Вольтера таков: зло в человеческой жизни — дело самих людей, а природные катастрофы суть естественное следствие того, что мир развивается по своим внутренним законам, и Бог не следит за каждым его движением. Над благодушной идеей Готфрида Лейбница о «лучшем из возможных миров» и предустановленной гармонии он издевается в бессмертном «Кандиде», где герои упрямо твердят, что «всё к лучшему», пока на них валятся беды.
Главным же его делом была борьба с религиозной нетерпимостью. Молодого кавалера де Ла Барра казнили за то, что он распевал пренебрежительные куплеты при процессии капуцинов со святыми дарами и неловко задел тростью чашу: ему отрубили руку, вырвали язык и сожгли на медленном огне вместе с философским словарём. Гневный протест Вольтера метил не в религию и не в Евангелие, а в ту псевдоцерковь, которая такое допускала, ибо «Бог любви не мог так поступать с человеком». Против «возвышенного мизантропа» Паскаля Вольтер взялся защищать человечество: человек не зол по природе, он чистый лист, и образование, разум и культура способны сделать его добрым.
В феврале 1778 года восьмидесятичетырёхлетний старик вернулся в Париж, и толпы простых людей выходили на дорогу с криками «Да здравствует Вольтер!» — это был полный триумф; через несколько месяцев он умер. Идеолог просвещённого абсолютизма, он мечтал о власти, которая правит без народа, но для народа, и при этом твёрдо отстаивал право каждого свободно высказывать мысль. Он остался эмблемой всей эпохи — её блеска, её веры в разум и её слепых пятен. А о том, что человек, быть может, всё-таки не чистый лист, по-своему напомнят и упрямый Жан-Жак Руссо, и тот, кто подведёт Просвещению строгий итог, — Иммануил Кант.