Восемнадцатый и девятнадцатый века были временем очарования: человек был очарован сначала самим собой, своим рассудком, а затем внешними кумирами — нацией, государством, неотвратимым прогрессом. Двадцатый век принёс разочарование в человеке. Умное, культурное человечество устремилось, как мотыльки на лампу, на первую мировую войну; за ней пришли тоталитарные режимы и вторая война. И образованный человек спросил себя: как я мог совершить такое? Это был кризис не быта и не истории, а самого человека, увидевшего себя не хозяином мира, а, по выражению одного философа, скелетом на ветру, заброшенным в абсурдный и чуждый мир.
Из этого ужаса родился экзистенциализм. Само слово восходит к «выходу из себя»: экзистенция — это возможность быть. В отличие от растения или животного, человек есть не то, что он есть, а то, чем он решил быть; его существование — самоконструирование, бросок вперёд за собственные пределы. Второе любимое слово этих мыслителей — свобода. Предтечей их по праву считается датский чудак Сёрен Кьеркегор, а также Фридрих Ницше с его презрением к сытой, филистерской устроенности.
Сильнейшим и трагичнейшим среди них был Мартин Хайдеггер, родившийся в 1889 году в небогатой немецкой католической семье. Рано полюбив философию, он стал ассистентом, а затем преемником учителя на кафедре во Фрайбурге; в 1927 году вышла его фундаментальная работа «Бытие и время». А затем пришло испытание. В 1933 году величайший ум Германии принял пост ректора, в инаугурационной речи призвал хранить верность установившемуся режиму, вступил в партию, в «чёрных тетрадях» высказывал антисемитские суждения и на похороны умершего учителя не пришёл. Здесь обнажилась черта века: высочайшая мысль уживалась с человеком, оказавшимся нечестным.
В чём же эта мысль? Хайдеггер заново ставит забытый вопрос о бытии. Метафизика, изучая сущее, забыла о самом бытии; досократики же понимали истину как алетейю — самораскрытие, то, что перестаёт скрываться. Центральное понятие — Dasein, «здесь-бытие», присутствие: человек есть сущее, вопрошающее о смысле своего бытия и тут же осуществляющее его. Он не сводится к объекту. Напротив, это бытие-в-мире, где не вещи определяют человека, а человек придаёт вещам смысл.
Структуру этого бытия Хайдеггер называет заботой (тревогой) — неравнодушием к себе, к ближнему, ко всему миру. Свобода и есть бытие-в-возможности: человек набрасывает мир как свой проект. Но он не одинок: бытие-в-мире есть всегда бытие-с-другими, а другой — не вещь, а личность. Подлинная забота — помочь ближнему обрести собственную свободу. Этому противостоит неподлинное существование: анонимность, в которой «так говорят, так делают», осаждение на уровень вещи. И совесть взывает к подлинному, отводя от самолюбования к тому, что мы прячем от себя.
Высшая тема — бытие-к-смерти. От одной возможности не уйти никому: смерть всегда только моя, и никто не умрёт за другого. Перед её лицом обнажается ничтожность всякого проекта, направленного лишь на себя; но тот, кто открыл другим путь к свободе, преодолевает смерть на земле. В поздние годы Хайдеггер совершает поворот: человек — не хозяин сущего, а его пастух; бытие открывается само, и достоинство человека в том, чтобы быть позванным бытием для охраны его истины. Отсюда знаменитое: язык — дом бытия, и поэты с мыслителями — хранители этой обители. Отсюда и тревога о технике: дерзнув превратить реальность в чистый объект эксплуатации, человечество получает вексель, который бытие предъявляет беспамятным.
Хайдеггер требовал освободить философию от «гуманистической деформации» — от веры, будто человек есть мерило всех вещей; ошибку господства над сущим он возводил к Платону. Рядом с ним стоит современник, друг и оппонент — Карл Ясперс, человек иной судьбы, сохранивший честность там, где Хайдеггер проявил слабость. Так из надрыва Кьеркегора и дерзости Ницше выросла мысль, которая, при всей трагедии своего творца, заново спросила о человеке — и тем осталась живым нервом двадцатого века.