Есть ли у истории смысл — и чем она кончится?

Вальтер Беньямин оставил образ, который держит этот вопрос лучше любого трактата, — Ангел истории. Глядя на акварель Клее «Angelus Novus», он увидел ангела, обращённого лицом к прошлому. Там, где мы видим цепь событий, ангел видит одну сплошную катастрофу, без устали громоздящую обломки к его ногам. Он хотел бы помедлить, поднять мёртвых, собрать разбитое, — но из рая дует буря, она бьёт в его крылья, и он не может сложить их; буря неудержимо несёт его в будущее, к которому он обращён спиной. «То, что мы называем прогрессом, и есть этот шторм».

Так разоблачается светская эсхатология. Прогресс — не искупление, а буря; будущее покупается обломками настоящего. Это в точности бердяевская мысль, с которой началась вся карта: прогресс превращает каждое поколение в средство, приносит живых сегодня в жертву светлому завтра. История без конца, лежащего за её пределами, — бессмысленное кружение; только в вечности разрешаются человеческие судьбы. Значит, вопрос о телосе универсален и неустраним. Остаётся один вопрос: чем конец является.

Дюрер вырезал конец как грохот: четыре всадника — завоевание, война, голод и смерть на бледном коне — несутся по грудам тел, и под копыта летит даже император. Это конец-ужас, те самые обломки, что видит ангел Беньямина, апокалипсис-как-бедствие, каким его рисует народное воображение. Но само слово «апокалипсис» (ἀποκάλυψις) не значит «катастрофа». Оно значит «снятие покрова», откровение. Всадники — не смысл конца; они — разрыв завесы. Под катастрофой образ ищет не гибель, а то, что обнажается, когда сгорает декорация.

Васнецов написал Суд во весь простор соборной стены: ангел с весами, сонмы душ, Судия во славе. Страх Суда — это страх быть наконец увиденным, узнанным до конца, страх объективирующего взгляда, который сведёт тебя к худшему твоему делу, к строке в деле. Но здесь — переворот. Судия — это Тот, кто был распят; Судия носит раны (тот самый Воскресший в упор, что у Пьеро). И тогда Суд оказывается не объективацией — не сведением к досье, — а её противоположностью: быть до конца увиденным Любовью и не уничтоженным. Последнее поражение объектности: в конце ты не дело, не единица, не норма выработки — ты лицо, узренное Лицом.

И тогда конец — это встреча. «И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет». Конец мира объектов: нет больше смерти — а смерть была последним торжеством объектности — нет больше слёз. Обломки, над которыми скорбит ангел Беньямина, верующий исповедует собранными: мёртвые подняты, разбитое сделано целым — именно то, что хотел совершить ангел, но чего не дала буря. Эсхатон — это обращённый вспять шторм: не прогресс, несущий нас спиной над обломками, а Лицо, идущее нам навстречу и вбирающее обломки в воскресение.

Бердяевская нить здесь смыкается с началом: смысл истории не внутри истории, а на её краю, где во время прорывается вечность. Эсхатон — это завершённый прорыв.

Здесь снова проходит граница архетипа и исповедания, но мягче, чем у пустого гроба.

Как архетип, тоска по осмысленному концу — по справедливости, по отёртой слезе, по искуплённым обломкам — универсальна. «Вот ты сам»: этого хочет всякое сердце; атеист Беньямин, скорбящий над обломками, жаждет этого не меньше любого святого. Надежда, что история — не бессмысленный шторм, — самая человеческая из надежд.

Но за надеждой есть исповедание: не просто «пусть бы слёзы были отёрты», а «и отрёт Бог всякую слезу» — обещание, привязанное к Личности, которая приходит. Почему эта стена тише воскресенской? Потому что здесь всеобщая тоска и исповедание почти соприкасаются: отёртой слезы чает каждый; верующий лишь исповедует, Кто её отирает и что Он уже начал — ведь Воскресший есть начаток. Стена мягче, потому что надежда и вера здесь — соседи; черта проходит между «да будет так» и «так будет, и Имя Его —». Эссе не толкает тебя за стену; оно лишь замечает, что эсхатологии не миновать никому, и спрашивает, какой ты живёшь: штормом — или встречей.

На этом карта замыкается. Предмирная свобода сказать «да» или «нет» (Эссе №1) — Лицо у пустого гроба (№2) — Тело, длящееся во времени (№3) — открытый вопрос и свидетели (№4) — конец как встреча (№5). Последнее «да/нет» — самое большое: оно уже не об одном гробе, а о телосе всего. Драма довела тебя до последней стены — самой тихой. За ней либо шторм, либо Лицо. Дальше — ты.