Тишина после песни ста сорока четырёх тысяч растаяла. Видения Апокалипсиса — звери, чаши, блудница, новое небо — свернулись, как свиток. Свет от престола Агнца не погас, но стал мягким, рассеянным, похожим на утренний свет в большой тихой комнате.
Адам открыл глаза.
Он чувствовал под пальцами не камень Синая и не песок пустыни, а прохладную, слегка шершавую поверхность стола. Слышал не рокот шофара, а тихий, непрерывный шум города за окном — далёкий рокот машин, гудение систем вентиляции, смутный электрический гул спящих гаджетов.
Перед ним лежал смартфон с погасшим экраном. Гладкая чёрная поверхность, как воды Вавилона, отражала его собственное лицо — усталое, с морщинами вокруг глаз.
Он провёл пальцем по экрану, и тот ожил, запестрев хаосом уведомлений, новостями о войнах, курсами валют, сообщениями из чатов, бесконечной лентой чужих жизней. Современный Вавилон. Современный плен.
Глядя в это цифровое зеркало, Адам легко вспомнил и свинец в груди после мелкой, но грязной сделки, и пепел на языке от циничной шутки, убившей чьё-то доверие, и зуд зависти при виде чужого успеха в соцсетях, и тот самый вопрос «Доколе?», обращённый к немому небу новостной ленты.
Он не был зрителем, он вмещал в себя всё это. Его маленькие, но частые падения были эхом тех незаживающих ран, что кровоточили в веках: мёртвого кипариса, крови Авеля, свинцового груза на душе царя, пустоты у вавилонских вод. Его тихая тоска по чему-то настоящему была эхом той самой Тишины.
Адам положил ладонь на грудь. Там, где он ожидал встретить холод и пустоту, пальцы ощутили лёгкое, тёплое, ровное биение. Не исступлённое — умиротворённое.
Глава продолжается в книге.