Как жить, когда небо молчит?

Персы побеждают Вавилон и разрешают евреям вернуться — но возвращается лишь малая часть, остаток, те, для кого вера отцов оказалась дороже устроенной жизни на чужбине. Они строят Второй храм, и сначала в народе робкая надежда: пророки Аггей и Захария вдохновляют на стройку. Но храм, отстроенный заново, уже не сияет былой славой; старики, видевшие первый, плачут, глядя на него. Нечто главное было утрачено. А затем приходит испытание, которого ещё не было, — не плен и не пожар, а тишина. Малахия, последний пророк, чей голос занесён в канон, обличает уже не идолопоклонство, а нечто, быть может, более страшное — духовную апатию, циничный формализм: «вы говорите: „как скучно служить Богу“… приносите на жертвенник нечистое, больное. Можно ли угодить этим Владыке?» И на этом голос умолкает. Наступают четыреста лет молчания: Бог перестаёт говорить. Это и есть самый тяжёлый из вопросов веры — не «за что Ты меня мучаешь?», а молчание в ответ; не катастрофа, а пустота, в которой так легко решить, что слушать больше некого. Народ не покоряется Риму, читает писания, ждёт Мессию — но рисует Его себе послушным новым Давидом, который поднимет меч и вышвырнет римлян; и оттого, когда придёт обещанный Исаией кроткий страдалец, многие Его попросту не узнают. Религия застывает, дробится на партии — фарисеи, саддукеи, ессеи; сердце народа, прошедшего через всё, снова покрывается коркой. И всё же в этой тишине остаются те, кто продолжает ждать по-настоящему: старик Симеон и пророчица Анна, не уходящие из храма, — те, чьё сердце готово разбиться, но не готово смириться. Молчание ещё длится. Но именно в самой глухой его точке, когда уже почти никто не ждёт, и раздастся первый крик Младенца. Об этом — следующая станция.