Молчание длилось четыреста бесконечно долгих лет. Оно стало воздухом, которым дышали поколения. Оно въелось в стены, в страницы, в ритм молитв. Это была не пустота. Это была утроба, в которой не было ни мыслей, ни образов, ни слов для молитвы — только готовность: чистая, беспрекословная, абсолютная восприимчивость, прозвучавшая в словах той, что перевернула ход мировой истории:
— Да будет мне по слову Твоему1.
Глава продолжается в книге.