Шеалтиэль, сын Иехонии, последняя живая ветвь срубленного древа Давидова, стоял один на склоне холма. Дым выедал его глаза, но он держался. Слёзы — удел женщин и немощных стариков. Его слёзы означали бы, что обетование потеряло силу.
Шеалтиэль не видел пламя, жадно пожиравшее кедровые балки дворца его предков, но чувствовал огонь на кончике языка, ощущал вкус горького пепла. Глухой грохот падающих стен рождал в памяти дорогие его сердцу воспоминания: как Соломон выводил царицу Савскую к порогу, как Иосафат судил у ворот, как его прапрадед, Езекия, развернул перед послами письмо с угрозами ассирийцев и вошёл в Храм. Архив царства догорал без дыма.
Вавилоняне работали методично, как будто составляли опись имущества. Они снимали золотые щиты, вывезенные ещё Соломоном из Офира, выламывали резные панели с лилиями и херувимами — знаками дома Давидова. Вынесли трон из слоновой кости.
Шеалтиэль ждал, что земля содрогнётся, но она молчала. В груди, там, где прежде жила гордость наследника, что-то хрустнуло и надломилось. Рушилась сама история, на которой держалась его личность.
Земля под ногами перестала быть твёрдой. Его ум, воспитанный на славных летописях, теперь отмечал лишь убывающую плотность царства: последний камень с меткой царского строителя, последний пограничный столб, первую равнину, где никогда не звучал закон Моисеев. Воздух стал густым, горьким и чужим, пахнущим иноземной влагой и сырым кирпичом.
Стены Вавилона были высокими — казалось, встав на них, можно забыть о тоске по холмам. Сады висели в воздухе, насмехаясь над памятью о саде, который не нужно было поливать, потому что его поливал Бог. Вода послушно текла по каналам, а не била из скалы по слову пророка. Здесь всё было сделано человеческой рукой и волей, и всё это работало.
Глава продолжается в книге.