Ветер с Кармила вытягивал изо рта последнюю влагу и с печальным свистом затихал в ушах. Четыреста пятьдесят глоток орали в исступлении, четыреста пятьдесят человек метались вокруг своих жертвенников — и ничего. Только ветер гонял с места на место пустоту жертвенных чаш.
Илия изнемогал под весом камней, под тяжестью воды, которую таскал весь этот бесконечный день, под бременем собственного крика: «Услышь меня, Господи!»
А потом обрушилась тишина, а в ней — огнь поядающий, вырвавшийся из самих камней, из мокрых дров, из воздуха, пропитанного насмешкой. Он был прожорливой, последней и единственной абсолютной правдой.
Народ упал на лица и в страхе закричал: «Господь есть Бог!»1 Горькая, как пепел, победа. Этот пепел лежал у него на языке, когда началось бегство.
Он бежал от Иезавели. От запаха крови пророков Вааловых, которую он сам пролил у потока Киссона. От восторга в глазах народа, который ещё вчера хотел разорвать его на куски, а сегодня готов был носить на руках.
Он бежал, бежал в пустоту. Бежал внутрь себя, туда, где только что бушевал огонь, но теперь осталась лишь выжженная земля.
Под можжевеловым кустом он рухнул, потому что смертельно устал, и мгновенно уснул, провалившись в свою собственную гулкую пустоту. И оттуда, из самой глубины, что-то или кто-то коснулся его.
Глава продолжается в книге.