Может ли вечное войти во время, не перестав быть собой?

В тёмной ночи Гертгена нет ни луны, ни факела, ни ангельского зарева сверху. Единственный источник света — сам Младенец. От Него, лежащего в яслях, исходит сияние, и в этом сиянии проявляются лица: склонённое лицо Марии, морды вола и осла, грубые черты пастухов, крылья ангелов. Свет идёт не с неба на землю, а из самой нижней точки земли — из кормушки для скота. Это и есть богословие Воплощения, написанное краской: Бог входит в мир не как сила сверху, а как свет снизу, из слабости.

Апостол назовёт это словом кеносис — умаление: «Он, будучи образом Божиим… уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам». Вечное входит во временное и соглашается стать конечным. Необъятный становится младенцем, которого можно спеленать. Тот, кого нельзя помыслить, становится тем, кого можно взять на руки. Бог делает Себя уязвимым не как уловку и не как средство к будущей славе — уязвимость и есть сам способ спасения.

И первыми к свету приходят пастухи. Здесь они впервые получают лица: их выхватывает из тьмы свет, идущий от Ребёнка. Так с первой же сцены заявлена тема всей драмы — возвращение лица тем, у кого его отняли. Тьма своеволия, в которой захлопнулся ветхий рай, не разгоняется новым громом. В ней рождается свет — беззащитный, и оттого непобедимый.