Может ли вечное войти во время, не перестав быть собой? Необъятное — стать младенцем, которого можно спеленать и взять на руки? Разум спотыкается об это с первого дня. Пятеро прошли через этот камень преткновения по-разному: четверо увидели в нём само сердце веры, пятый — последнюю невозможность, через которую честнее не перешагивать.
Августин, уже прочитавший платоников, был потрясён не тем, что есть вечный Логос, — это он у них и нашёл, — а тем, чего у них не было: «и Слово стало плотию». Философы знали Разум, через который устроен мир, но не знали, что Он может родиться во времени. Вот граница, которую Августин переступает: Тот, через Кого создано само время, входит во время; неизменный соглашается иметь дату рождения. Вечное вошло во временное — и не перестало быть вечным.
Лютер довёл воплощение до скандала. Бог открывается не в силе и славе, а под маской противоположного — «sub contrario»: в немощи Младенца и в позоре креста. Это его theologia crucis, богословие креста: кто ищет Бога в величии, пройдёт мимо яслей, потому что Бог спрятал Себя в самом слабом и презренном. Вечное входит во время не на троне, а в кормушке для скота — и узнать Его можно только верой, не глазами.
Кьеркегор назвал вещи своими именами: что вечное стало временным, что Бог стал отдельным человеком, — это «абсолютный парадокс», о который разум разбивается намеренно. Его нельзя помыслить, его нельзя доказать; перед ним есть только выбор — соблазниться и отойти или поверить. Воплощение для Кьеркегора и есть тот предел, где мысль умолкает и начинается вера: не «я понял», а «я верю именно потому, что понять нельзя».
Достоевский развернул парадокс в две дороги. Если Бог стал человеком — есть Богочеловек, Христос, и человек спасается тем, что его полюбили первым; князь Мышкин — отчаянная попытка написать «положительно прекрасного человека» по этому образцу. А если перевернуть формулу — человек сам захочет стать богом, и выйдет человекобог: Кириллов, стреляющий в себя, чтобы доказать своеволие, Иван с его «всё позволено». Богочеловек или человекобог — для Достоевского это и есть развилка всей новой истории.
Камю стоит у той же стены — и не переходит её. Вечное не входит во время; мир молчит в ответ на жажду смысла, и это молчание Камю отказывается заглушить «прыжком веры», который зовёт философским самоубийством. Никакого Богочеловека: есть только человек, абсурд и честность не лгать себе об утешении. И всё же он чтит тех, кто у этой стены, как и он, отказывается от лёгкой лжи, — просто переходит её, а он остаётся. «Надо представлять себе Сизифа счастливым».
От Августина до Камю спорят об одном: мог ли Бог стать человеком. Четверо отвечают «да» — каждый своим словом: исповеданием, крестом, парадоксом, любовью. Пятый отвечает «нет» — и остаётся честен в своём отказе, у той же стены.
Если вечное и вправду вошло во время, спор о Боге перестаёт быть спором об идее и становится встречей с Тем, Кто стал человеком. А если нет — у стены остаётся Сизиф со своим камнем. Всё решает одно: родился ли тот Младенец на самом деле.