Есть в истории мысли удивительный окольный путь, которым великое наследие возвращается домой. Аристотель постепенно уходил из поздней античности; самая мощная аристотелевская школа той поры жила не в латинском мире, а на сирийском востоке — в Дамаске и соседних городах, среди греческих по образованию сирийцев, что занимались и философией, и медициной. Они не были христианами, и в конце пятого века император Зинон запретил их школе существовать на земле Византии. Философы сделали то, что делают всегда, — уехали, в данном случае в Персию. А когда Персию покорил ислам, багдадский халиф отнёсся к этой школе с заботой, помня, что перед ним потомки великой культуры, и никого не принуждал менять веру. И в девятом веке здесь с греческого на арабский переводят Аристотеля, Гиппократа, Галена, а с востока приходит индийская математика — те самые «арабские» цифры, что на деле родом из Индии.
В этой среде поднялись толкователи Аристотеля — аль-Кинди, написавший комментарий к трактату «О душе», и аль-Фараби, мистик-суфий, развивавший мысль о творящем уме. Любопытно: если платонизм оказался ближе восточному христианству, то Аристотель пришёлся по душе исламу. И корифеем мусульманского аристотелизма стал Ибн Сина, которого латинский Запад назовёт Авиценной (980–1037). Уроженец Бухары, врач при дворах правителей, создатель целой энциклопедии наук и знаменитого «Канона» медицинских знаний, он был увлечён аристотелевскими категориями материи и формы — и именно их положил в основание своего взгляда на человека.
Главная его идея проста и смела: одна сущность может иметь много форм. Человек — это три формы, вложенные одна в другую и соединённые вместе: вегетативная, животная и умная. Как гениальный врач, Ибн Сина связывал с устройством единой телесной субстанции и четыре характера — флегматика, холерика, сангвиника, меланхолика; именно через Авиценну это учение о темпераментах придёт потом в Европу. Все три формы возникают, по его мысли, разом — в самый миг зачатия: с этого мгновения человек уже есть, а прежде его нет.
Но самое важное в его учении — судьба этих форм после смерти. Первые две, вегетативная и животная, смертны: с гибелью тела они исчезают. А умная форма бессмертна, ибо это форма выбора и воли, — и её ожидает разная участь, движение в рай или в геенну. Правда, и Авиценна не сумел разрешить вечный спор о свободе и предопределении; как мусульманин, он склонялся к предопределению — ведь в исламе Бог творит и знает всё наперёд, и человек тут менее свободен, чем в христианстве. И всё же лишь о высшей, умной форме можно говорить как о том, что отвечает за вечную судьбу.
С Авиценны идея доказательства бытия Божия становится одной из важнейших — той самой, что вскоре станет сердцем схоластики у такого мыслителя, как Ансельм Кентерберийский. Гносеология Ибн Сины тонка: сама сущность Бога не познаётся рассудком, но через ум входит в человека непосредственно. В человеке есть как бы опытное, переживаемое, но не поддающееся анализу касание божественного; а то, что уже поддаётся анализу, — это оформление, форма. Сущностно постигая Бога, человек начинает оформляться по Нему, словно обоживается — хотя для строгого мусульманского богословия такая мысль почти немыслима.
Значение Авиценны и всей сирийско-арабской школы для Запада трудно переоценить. Через арабский мир — и прежде всего через мусульманскую Испанию, бывшую тогда настоящим средоточием наук, — сбережённый Аристотель в девятом и десятом веках возвращается в Европу. По сути своим вторым явлением Аристотель обязан именно арабам. И когда в латинском мире разгорится золотой век схоластики, когда Фома Аквинский станет строить громадный синтез веры и разума, фундаментом ему послужит тот Аристотель, что был спасён и осмыслен на востоке. Так Восток сыграл огромную роль в самопознании Запада — и всё в этой истории удивительно взаимосвязано.