На северо-западе Италии, у самых Альп, лежит маленькая область Валле-д'Аоста, где и поныне говорят на особом французском наречии. Из тамошнего знатного рода вышел человек, которого итальянцы зовут Ансельмом д'Аоста, а вся остальная Европа — Ансельмом Кентерберийским. Юным учёным он отправился странствовать, пользуясь тем, что латынь была универсальна и открывала любые двери; нашёл приют в Нормандии, а вслед за нормандским завоеванием Англии перебрался на остров. Там он работал при Кентерберийской кафедре, а в последние годы и сам её занял. Жизнь его (1033–1109) стала жизнью одного из величайших богословов и философов Запада, ярчайшего представителя зрелой схоластики.
Прежде всего его имя связано с вопросом о доказательстве бытия Божия. Несколько таких доказательств идут у него от опыта мира к Богу — апостериори, тем путём, что был знаком ещё Платону и Аристотелю. Всё в этом мире стремится к благу — но не может быть частного блага без блага абсолютного, в котором все отдельные блага лишь отблески; это абсолютное благо и есть Бог. Другое доказательство — от стремления ввысь: человек тянется от низменного к более возвышенному, а всякое восхождение предполагает вершину. Здесь словно слышен голос его детства — снежные пики Валле-д'Аоста, озарённые солнцем. Мы делаем карьеру, читаем книги, учим детей, не понимая, что строим себя в направлении этой вершины, которая есть Бог.
Но прославило его иное — доказательство априорное, из чистого разума, то, что и поныне разделяет философов надвое. Бог есть то, более чего нельзя ничего помыслить. Даже безумец из псалма, говорящий «нет Бога», слыша эти слова, разумеет их смысл — значит, это «нечто» уже есть в его разуме. Но если оно есть только в разуме, можно помыслить, что оно есть и в действительности, а это будет больше. Стало быть, то, более чего нельзя ничего помыслить, существует и в разуме, и наяву. Перед нами классический образец схоластического рассуждения: кажется громоздким и тёмным, а на деле разложено просто. Когда один оппонент возразил, что так можно вообразить и прекраснейший остров, которого нет, Ансельм ответил: островов много, а речь о единственной высшей сущности, о пределе, который один.
Спор этот пережил века. Против онтологического аргумента восставали Фома Аквинский и позднее Иммануил Кант; за него стояли Бонавентура, Иоанн Дунс Скот, Лейбниц, Декарт. Ибо это доказательство — не из тех, что можно показать технически, как чертёж. Оно убедительно для того, кто хочет, чтобы ему доказали, и кажется чепухой тому, кто не хочет. Но и этот последний, проснувшись ночью и помучившись от бессонницы, вдруг снова услышит его в себе, — а это уже хорошее начало.
Не менее сильным логиком Ансельм был и в учении о свободе. Свобода, говорит он, вовсе не есть возможность выбирать между добром и злом — иначе пришлось бы признать несвободным Самого Бога, ведь зла Он не делает. Свобода — это способность движения к благу как благу, способность осуществить благо, неуклонно следуя истине. А следование злу и греху — не свобода, а рабство, рабство греху. Бог потому и свободен, что свободно следует благу, не выбирая иного. Так распутывает Ансельм узел, над которым бились многие, — узел согласия человеческой воли и божественной благодати.
Всё это держится у него на одном основании, в краткой формуле, ставшей девизом всей схоластики: «Верю, чтобы понимать». Это не порыв чувства — он верует, чтобы понять смысл, ибо без веры смыслы бытия ускользают. Вера для него — ключ, отпирающий понимание: понимание сути человека и его свободы, его призвания в Боге, самого бытия Божия и связи Творца с творением. Вера не отменяет разум, а даёт ему зрение. С Ансельма мысль Запада сделает решающий шаг: то же движение разума, что искало Бога, начнёт мало-помалу оборачиваться на человека, ещё долго не теряя из виду небо. И в этом он прямой наследник тех, кто сберёг язык мысли в тёмные века, и предтеча золотого века схоластики.