Бывает ли свобода свободнее, чем в добровольной жертве?

У Эль Греко Гефсимания написана как видение, а не как репортаж. Вытянутая, как пламя, фигура Христа в багряно-синих одеждах; ангел, спускающийся с чашей; ученики, спящие, свёрнутые внутри каменной складки, словно во чреве; и вдалеке, в холодном свете факелов, уже приближается толпа Иуды. Прошлое, настоящее и будущее сжаты в одной грозовой ночи. Всё неподвижно — и всё дрожит от внутреннего напряжения выбора.

Здесь решается всё. «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты». Это второе великое человеческое «да» — эхо назаретского «да будет Мне по слову Твоему», с которого началась Новая история. Но теперь оно произносится не в благовестии, а в смертной тоске: «душа Моя скорбит смертельно», и «был пот Его, как капли крови, падающие на землю». Его никто не тащит. Он Сам говорит, что мог бы умолить Отца — и Тот представил бы Ему «более, нежели двенадцать легионов Ангелов». Он не жертва обстоятельств. Он выбирает чашу.

И в этом — сердцевина всей темы. Объективация — это когда тебя делают вещью, средством, орудием чужой воли. Противоположность ей — не власть, а дар себя. Принуждённый был бы превращён в объект; но Христа не принуждают — Он отдаёт Себя. Свобода никогда не бывает так свободна, как в этот миг, когда она добровольно связывает себя любовью. Ученики спят; Бог начинает молчать. Человек остаётся один на один со своим выбором — и выбирает.