В первые века нашей эры над умами господствовал материализм — не наш, а античный, учивший, что всё сущее есть тело и даже бог — лишь самая тонкая материя. Греческое слово, обозначавшее материю, значило заодно и лес, древесину: бесформенный ствол, из которого можно вытесать и дрова, и статую. И рождался тонкий вопрос: что важнее в готовой статуе — сама древесина или энергия мастера, придавшая косному веществу форму? Если второе, значит, мир не сводится к веществу. В эту эпоху великого смешения, когда центр мысли переместился из разорённых Афин в Александрию, и явился человек, давший этому вопросу самый дерзкий ответ.
Он родился около 205 года в египетском городе и пришёл в Александрию учиться. Перебрав учителей и ни в ком не найдя утоления, он услышал слова наставника, не писавшего ни строчки, и воскликнул: «Вот тот, кого я искал». Одиннадцать лет он слушал его, потом ушёл с войском на восток — узнать мудрость персидских магов, — а на склоне лет открыл школу в Риме. Трактаты его собраны учеником в шесть книг по девять частей — в Эннеады, ибо девятка для египтянина была священным числом. Умирая, он завещал одно: «Старайтесь соединить божество внутри вас с тем, которое есть всё».
В основании его учения лежит Единое, принятое от Платона и Парменида. Любое существо остаётся собой лишь благодаря своему единству: разломайте стул — и не станет стула. За всяким множеством стоит простота, и эта предельная, ни на что не делимая простота и есть Единое. Его нельзя определить никаким предикатом, ибо всякое определение уже вносит множественность; оно тождественно платоновскому Благу и лежит по ту сторону бытия — это сверх-бытие, сверх-мысль, невыразимое. Единое держит само себя, оно — причина самой себя.
Но Благу свойственно изливаться, не умаляясь, — как огонь источает тепло, не убывая. Так из Единого истекает всё. Первым рождается Ум, Нус — итог размышления Единого о себе; в нём пребывают идеи, и идеи эти суть мысли Бога. Ум познаёт себя не рассуждением, а вечным созерцанием. У Аристотеля он берёт различение силы дремлющей и силы исходящей, чтобы объяснить само истечение света. Каждая вещь несёт собственную, единственную идею — свой логос, творческое семя бытия. Ниже Ума стоит Душа: она творит время как «движущийся образ вечности» и есть, в каждом из нас, часть единой Души мира.
А материя не противостоит духу, как тюрьма — узнику; она проистекает из него. Весь мир есть форма: форма от идеи, идея от Ума, Ум от Единого, — и материя лишь самая последняя, слабая форма, кромка на краю излучения, истощение сил Единого, угасание света по мере удаления от источника. Зла как самостоятельной сущности нет, ибо всё есть истечение благого Единого. Откуда же дурное? Зло, отвечает он, не в бытии, а в становлении: в распаде, в материи, не сумевшей принять свою форму. Такую материю он называет без обиняков — «размалёванный, разлагающийся труп».
Куда же идти душе? К восхождению — бегству от единого с малой буквы, каким является каждый из нас, к Единому. Путей он назвал четыре: добродетель, любовь, диалектика разума — и, наконец, экстаз, «выход из самого себя», когда отброшено всё лишнее и наступает метафизическое молчание. И здесь главный нерв: Единое само не нисходит к человеку — это мы должны раскрыть себя, и тогда боги сойдут к нам. Человек восходит собственной природной силой, ибо природа его божественна и неповреждена.
За спиной у него — Платон с его второй навигацией к высшим основаниям бытия, доведённой здесь до мистического накала. А впереди — христианская мысль, которая возьмёт у него многое и в важнейшем разойдётся: там, где он верил, что человек спасает себя сам, она скажет о необходимости жертвы и о воскресении вместе с телом, а не от тела. Блаженный Августин впишет в свою «Исповедь» целые страницы его света, а на исходе русской мысли его эхо отзовётся у Владимира Соловьёва. Так этот мыслитель остался стоять на самой высокой вершине античного ума — вечной альтернативой христианству и тем фоном, на котором особенно ясно видно его лицо.