Он родился в 1806 году и вырос в особой среде — его отец, Джеймс Милль, был близким другом Джереми Бентама, и мальчик с детства впитывал воздух кружка английских мыслителей и реформаторов. В юности он мечтал переделать мир. Но около двадцати пяти лет с ним случился внутренний переворот: он вдруг ясно увидел счастье не как счастье человечества, а как счастье отдельного человека. И понял: задача не в том, чтобы спланировать всеобщее благо, а в том, чтобы дать каждому осуществить своё собственное счастье.
Первая его большая работа — «Система рассудочной индуктивной логики», и уже в ней спрятана важнейшая мысль. Он восстаёт против формального силлогизма: «все люди смертны, Веллингтон — человек, следовательно, смертен». Что здесь неверно? Вывод о конкретном человеке строится на обобщении чужих, частных случаев, а сумма отдельных фактов может лишь навести на мысль о всеобщем, но сама по себе ничего не доказывает. Все науки, настаивает он, по природе своей индуктивны, даже геометрия: их очевидность лежит только в опыте. А отсюда — главное: каждый факт уникален. Не масса, не человечество, а каждый отдельный человек — вот философская основа будущего либерализма.
В нравственной философии он продолжил утилитаризм Бентама с его знаменитым принципом — наибольшее счастье наибольшего числа людей. Стремление к удовольствию и бегство от страдания — главные мотивы человека; в разумном смысле это близко к эпикурейству, но трезвому, считающему последствия поступков. Однако в одном он решительно вышел за пределы учителя. Довольство само по себе, говорил он, ещё не есть счастье, и важно не количество удовольствия, как думал Бентам, а его качество.
Эту мысль он выразил парадоксом, ставшим знаменем: лучше быть недовольным Сократом, чем довольной свиньёй; недовольный мудрец выше самодовольного глупца. И здесь он становится педагогом общества: задача — поднимать уровень запросов людей, вести их ценности выше. Отсюда его забота о качестве образования и о том, чтобы высокая культура шла к простому народу, — вопреки тем, кто считал, что простому человеку довольно лишь грамоты.
Главным своим трудом он считал трактат «О свободе», написанный вместе с женой, Гарриет Тейлор, которую он хранил в памяти всю жизнь после её ранней смерти. Здесь он расходится с Бентамом: максимальное удовольствие может обернуться во вред свободе, а свобода сама по себе есть высшее благо, даже если порой ведёт к несчастью. Обществу нужно как можно больше разнообразия характеров и полная свобода развития человеческой природы во всех её проявлениях. Эту традицию свободы он наследует от Локка.
Свобода, продолжает он, защищает не только от тирании власти, но и от тирании мнений — от давления большинства и преобладающих чувств. Человек вполне суверенен над своим телом и умом, и единственное законное основание ограничить его — самозащита, то есть предотвращение вреда другим; собственное благо человека таким основанием не является. Нельзя принуждать людей к счастью. Каждый сотворён иным — хотя бы отпечатком пальца и лицом, — и никто не вправе стричь всех под одну гребёнку: никакой социальной инженерии. Позже он тревожится уже о судьбе меньшинства: как сделать, чтобы пришедшее к власти большинство не вытесняло несогласных, чтобы и у него были свобода, право голоса и свобода прессы. К этому он прибавил раннюю и смелую мысль о равноправии женщины: при всём физиологическом различии она равна мужчине в общественной, экономической жизни и образовании.
С современником, Огюстом Контом, чьи лекции он ценил, он в итоге разошёлся: наука не может быть единственной ценностью, ибо человек, сведённый к научному факту, к управляемой машине, неизбежно отдаётся деспотизму. Живое общество рождается как раз из столкновения свободных, до конца не познаваемых людей. В нём английская мысль о пользе и свободе обрела свой зрелый голос — голос либерализма, который через него стал достоянием всего мира.