Есть страны, которые думают спокойно, и есть страны, которые думают в огне. Пока остров — Британия — после своей почти бескровной революции медленно богател и спорил об экономике, континент сотрясали войны, мятежи и большие идеи. По нему катился романтизм с его культом народа как единого целого, и Франция горела вместе со всеми. Вот на этой обожжённой почве, среди обломков старых порядков, и поднялось учение, давшее имя целой эпохе ума, — позитивизм. Слово сухое, почти деловое, и в этом вся его суть: в счёт идёт только положительное знание — проверенное опытом, доказуемое, научное. Всё прочее — догадки, предания, метафизический туман, который надо рассеять.
Нерв этого учения предельно прост и предельно дерзок: наука как единственная ценность. Не вера, не воображение, не привычка отцов, а лишь то, что можно установить, измерить и обобщить в закон. Линия эта тянется издалека — от английского эмпиризма, по которому всякое достоверное знание вырастает из опыта; так рассуждал ещё Дэвид Юм. Но позитивизм делает шаг, на который прежде не решались: он поворачивает строгий метод естественных наук на самого человека. Человек перестаёт быть тайной и становится социальным предметом — материалом для исследования. Общество и личность предлагается просчитать так же холодно и точно, как движение планет.
Этим грезил весь век. Казалось, ещё немного — и удастся познать личность до самых глубин, а значит, предсказать её поведение с той же точностью, что и природные процессы. Заманчивая мечта: мир, в котором не осталось ничего непонятого, где человеческая душа разложена на причины и следствия и потому полностью управляема. Именно эта безоглядная вера в исчерпывающую науку и была настоящим обещанием позитивизма — и его скрытой опасностью.
Опасность эту разглядел человек, знавший основателя позитивизма не по книгам. Джон Стюарт Милль был лично знаком с ним, встречался, по слухам, бывал на его лекциях — и тем весомее прозвучала его критика. В работе 1865 года, посвящённой позитивизму, Милль возразил: наука не может быть единственной ценностью, а изучение человека как социального предмета не исчерпывает человека. И вывод оказался грозным: попытка исчерпать человека научным фактом превращает его в машину, которой надо управлять, — а отсюда прямая дорога к деспотизму.
Возражение Милля изящно до простоты. Если человек — машина, то ведь и тот, кто им управляет, такая же машина; а одна машина не может стать деспотом над равной себе. Живое общество держится на другом — на столкновении свободных существ, не до конца познаваемых и потому не до конца управляемых. Именно эта неполная прозрачность человека, эта остающаяся в нём свобода и делает жизнь общества подвижной, а не мёртвой. Здесь же звучит и заветная мысль английской мысли той поры: реальна не масса, не отвлечённое «человечество», а каждый отдельный, неповторимый человек.
В этом и значение фигуры, открывшей дверь науке об обществе: позитивизм впервые всерьёз потребовал изучать человеческое общежитие строго, как природу, и по этой тропе позже пойдёт большая социология — вплоть до Макса Вебера. Но рядом с гордой точностью метода навсегда осталось предостережение его критиков. Можно описать человека законами и числами — и всё же что-то в нём ускользнёт, не уложится в формулу. И пока ускользает — он свободен. На этом тонком зазоре между положительным знанием и неисчерпаемой тайной личности и стоит весь спор, который позитивизм подарил наступившему веку.