Он родился в 1864 году в Эрфурте и под крышей родительского дома впервые столкнулся с тем, что станет осью всей его мысли, — со столкновением ценностей. Отец, либеральный политик, любил жизнь во всех удобствах и не знал внутренней дисциплины; мать из кальвинистской семьи хранила суровую веру предков и строгое самоограничение во всём, что касалось плоти. Мальчик встал на сторону матери — и этот тихий разлом прорастёт потом в великую тему: как религиозный дух исподволь лепит хозяйство и самый склад жизни.
Своё ремесло он назвал понимающей социологией: задача учёного — не выдумывать «дух народа», а понять цели, которые ставит перед собой живой человек. Ибо реальны только индивиды; нации и классы — лишь сумма поступков отдельных лиц. Он различил четыре типа социального действия: целерациональное (инженер строит мост), ценностно-рациональное (капитан последним сходит с тонущего корабля), аффективное и традиционное (молюсь, потому что молилась бабушка). А чтобы хаос причин не увёл в дурную бесконечность, он ввёл идеальные типы — мысленные образцы, которых нет в чистом виде, но с которыми сверяют живое. Отсюда заповедь: наука свободна от оценок. Учёный может сказать, какова цена замысла и сбудется ли он, но не вправе с кафедры решать, кто виноват и как жить.
Общество, по его наблюдению, движется от традиционного господства, где уклад чтут как от века данный, через харизматическое — власть пророка, вождя, чудотворца — к легально-рациональному, опертому на закон и профессию. Здесь его нерв: сын прусского чиновника, он видел в неподкупной бюрократии, где продвигают по экзамену, а не по родству, двигатель развития. Но распознал и оборотную сторону — «железную клетку», где человек становится функцией. Аппарат без узды служит себе и душит общество; спасают лишь демократия и свободный рынок, между которыми клетка только и работает на благо.
Знаменитую его догадку — «Протестантская этика и дух капитализма» — по чести стоит назвать этикой кальвинистской. В учении о предопределении человек не в силах ни делами, ни помыслами заслужить спасение: Бог сам избрал одних к жизни, других к гибели, и помысел Его непроницаем. Между человеком и небом — пропасть, таинства упразднены. Куда же девать руки? Кальвин отвечал: трудись во славу Божию, строй Царство на земле, — а успех в труде становится косвенным знаком избранничества. Так рождается невиданный человек: он наживает честно, но не смеет обратить богатство на себя — копит, вкладывает прибыль обратно в дело, живёт скромно. Аскеза породила накопление. Не случайно хозяйственный центр Европы сместился из католических городов в кальвинистские; восточно-христианский же идеал обожения человека капитализму лишь мешал.
За этим стоит ещё более широкое — рационализация и «расколдовывание мира». Современный человек перестаёт ждать помощи от высших сил: события творит не воля богов, а сами люди. Капитализм он определял как стремление к наибольшей прибыли при рациональной дисциплине: не авантюра, а расчёт. И здесь он шёл наперекор расхожему марксизму: не экономический базис рождает культуру, а высшая форма духа — религия — лежит в основании хозяйственных и политических форм. Объяснять всё «движущими силами экономики» он звал наивностью дилетантов.
Значение его трудно переоценить: он завершил путь, начатый Огюстом Контом, сделав социологию строгой наукой, но отказавшись сводить общество к естественнонаучным «законам прогресса». В методе он считал себя наследником Иммануила Канта: не сами факты, а ценностное соотнесение исследователя отбирает, что достойно изучения. И всё же поздний голос его горек. Нам, говорил он, выпало жить в эпоху, лишённую пророка, где высшие ценности ушли из общей жизни в тесноту мистики и братского круга. Этот обезбоженный мир он чувствовал острее, чем Фридрих Ницше, и тревожнее, чем певец заката Освальд Шпенглер. И последнее слово он оставлял не науке: какая из ценностей для тебя от Бога, а какая от дьявола — выбор за самим человеком.