Есть вопрос, от которого холодеет всякий, кто хоть раз пытался жить честно: почему люди, едва добившись свободы, так часто спешат от неё избавиться, лишь бы не нести тяжесть собственного выбора? Эрих Фромм (1900–1980) — немецко-американский философ и психолог, основатель неофрейдизма — сделал этот парадокс центром своей мысли. Выученный в Гейдельберге и в Берлинском психоаналитическом институте, он бежал от нацизма в Америку и там, вглядываясь в катастрофу Европы, написал книгу, давшую ответ, — «Бегство от свободы» (1941).
Фромм начинал как ученик Зигмунда Фрейда, но скоро отошёл от учителя. Ему казалось, что Фрейд слишком биологичен: сводит человека к котлу инстинктов, не замечая, что душу лепит история и общество. Свою школу Фромм назвал гуманистическим психоанализом и поставил задачу «соединить идеи психоанализа с социальной историей» — показать, как хозяйственный уклад эпохи перекраивает самые потребности человека. В этом он наследовал Карлу Марксу с его учением об отчуждении не меньше, чем венскому учителю.
Человек, по Фромму, — существо разорванное. В нём живут экзистенциальные дихотомии: он сознаёт свою смертность, но жаждет жить; наделён безмерными возможностями и стиснут пределами; обладает разумом, но лишён надёжных инстинктов, и потому обречён на тревогу выбора. Из этой раздвоенности рождаются собственно человеческие нужды — в приобщённости, в творческом преодолении пределов, в укоренённости, в чувстве своего «Я» и в системе смыслов, которой можно поклоняться. Зверю довольно природы; человеку нужно ещё построить себе небо над головой.
Свобода и оказывается тем даром, что человеку не по плечу. Разорвав древние связи рода, сословия и веры, он становится свободным — и невыносимо одиноким. И тогда, чтобы заглушить тревогу, выбирает «непродуктивные пути» бегства. Один из них — авторитарный, влечение раствориться в силе: подчиняться (мазохизм) или подчинять (садизм). Другой — деструктивность, желание разрушить мир, который подавляет. Третий, самый незаметный, — конформизм: человек снимает с себя тяжесть собственного лица и становится «как все». Так Фромм объяснил, почему люди целой страны однажды отдали свободу в обмен на иллюзию безопасности.
Общество лепит душу через социальный характер — общее ядро, которое экономический строй впечатывает в большинство своих членов. Фромм различал типы: накопительский, эксплуататорский, рецептивный и особенно рыночный — порождение современного капитализма, где человек переживает самого себя как товар на продажу и развивает «мнимое Я» вместо подлинного. Этому больному миру он противопоставлял характер продуктивный — способный творить и любить. И добавлял к Фрейду понятие «социального бессознательного»: всякая мысль допускается в сознание лишь пройдя «социальный фильтр» языка, логики и запретов эпохи.
В позднем труде «Иметь или быть?» (1976) Фромм свёл всё к развилке двух способов жить. Модус обладания — копить, потреблять, мерить себя вещами и превосходством над другими. Модус бытия — полнота жизни, развитие своих сил, солидарность, радость самого существования. Современная цивилизация, говорил он, насаждает обладание и тем плодит отчуждение и пустоту. А выход искал в любви — но не как в чувстве, что «находит», а как в искусстве, которому учатся: в деятельной заботе о другом, основанной на уважении и знании. «Подлинной ценностью человека является способность к любви» — только она по-настоящему исцеляет одиночество.
Фромма упрекали в утопизме — в вере, будто болезни общества можно врачевать моральным усилием и «социальной терапией». Возможно. Но его правота в другом: он вернул разговору о человеке нравственное измерение, соединив психоанализ, социальную критику и гуманистическое прочтение религий. Рядом с горькой критикой культуры у его собрата по Франкфуртской школе Теодора Адорно голос Фромма звучит тревожно и тепло: он напоминает, что свобода — не подарок, а задача, и что бегство от неё всегда обходится дороже, чем кажется.