Четыре года доска лежала под половицей в его бараке, в сырости и темноте, рядом с тараканами и мышиными гнёздами. Иногда, в редкие минуты относительного покоя, он её доставал, что-то подправлял, наносил новый слой растёртого камня, смешанного с водой и собственной кровью от потрескавшихся, вечно гноящихся рук. Стиль его был жалкой, бессильной попыткой Рублёва в аду. Он пытался интуитивно, вслепую найти гармонию в линиях, свет в пятнах цвета, но получался только немой, уродливый крик, застывший в материи, отталкивающий и честный в своей абсолютной дисгармонии.
Однажды во время внезапного ночного обыска, который вёл лично Грошев (теперь — начальник строительства участка №5), доску нашли. Надзиратель, туповатый могучий детина, вытащил её из-под нар, оглядел с глупым брезгливым презрением, как необычный и непонятный сор, и протянул начальнику.
Грошев взял доску. Он посмотрел на неё как на неполадку в системе. Нарушение регламента хранения личных вещей. Неучтённый ресурс (доска) и нецелевое использование рабочего времени и материалов.
— Что это? — спросил он Андрея ровным, лишённым всякого интереса, служебным тоном. Тот молчал, смотря в грязный пол, на сапоги Грошева.
— Я спрашиваю: что это? Конкретно.
— Попытка, — хрипло выдавил Андрей, и голос его скрипел, как ржавая пружина.
— Попытка чего?
— Понять, — сказал Андрей ещё тише, почти шёпотом.
Грошев внимательно, как инженерный чертёж с браком, осмотрел доску. Вместо образа боли и хаоса его взгляд выхватывал несанкционированную деятельность, отклонение от нормы, лишнюю переменную в уравнении лагерного быта.
— Безобразие, — констатировал он наконец, и в его голосе не было ни гнева, ни насмешки. Был холодный, логический вывод. — Дисциплинарный проступок. Расход материалов не по назначению. Конфискуется.
Глава продолжается в книге.