Шеалтиэль только что пережил видение сухих костей. Тишина после него была густой, как утренний туман над рекой. Он по-прежнему стоял у чёрной воды, в которой отражались осколки разбитых скрижалей его сердца. Тяжесть давила невыносимо. Он не понимал, какую весть он должен нести этим костям. Какое слово может оживить прах, в который превратилось всё: завет, обетование, закон?
И тогда из самой глубины этого праха поднялось воспоминание. Не его — Адама. Не о событии — о сути.
Воздух вокруг Шеалтиэля больше не был напитан вавилонской влагой — он мгновенно стал разреженным, сухим, раскаленным. В ушах звучал не плеск чужой реки, а глубокий, животный гул, исходящий из земли, из костей, из самого времени. Гул ожидания приговора.
Он не стоял у Синая. Он был Синаем.
Гора была не вовне. Она оказалась той самой трещиной в мироздании, что прошла через его грудную клетку. Она дымилась не огнем, а болью от прикосновения абсолютной Чистоты к абсолютной ране.
И был Голос. Не звук, но знание, вдавленное в плоть истории, как печать в горячий воск.
Я1.
Не имя — факт бытия. Удар молота по наковальне реальности. От этого слова содрогнулись и сплавились воедино его собственный страх, ярость Каина, гордыня Вавилона, похоть Давида, вопль Иова. Всё, что было ненастоящим, не-Я, вспыхнуло и исчезло в этом пламени.
ГОСПОДЬ, БОГ ТВОЙ… КОТОРЫЙ ВЫВЕЛ ТЕБЯ…2
«Вывел» несло в себе всю тяжесть исхода из первобытного, детского состояния, в котором можно делать вид, что раны нет.
ДА НЕ БУДЕТ У ТЕБЯ ИНЫХ БОГОВ…3
Глава продолжается в книге.