Авраам

Очи Исаака взирали на отца, занесшего над ним нож. В них уже растаяла предрассветная дымка, и теперь отражалась влажная и живая синева. А для Авраама небо превратилось в густую, тёплую как кровь, натянутую до звона тишину.

Собственная рука казалась ему чужой. Нож — сгусток слепого света, тяжёлый, острый.

Голос пришел из суставов, из ноющих позвонков, из дрожи в коленях.

— Подними. Опусти. Будь точен.

В ответ — мысли, много мыслей. Слишком много.

— Он проверяет. Это испытание. Ты должен пройти.

— Если Он — Тот Самый, Кто явился мне под дубом в Мамре…

— Мамре было давно. Тень под дубом густая, прохладная. Лепешки, масло, творог. Он ел. Руки — живые, с мозолями. Горло двигалось, когда глотал.

— Он смеялся. Звук был хриплый, настоящий. Смеялся глазами.

— Смеяться может и палач. Его живот тоже трясётся от смеха.

— Нет. Он смотрел прямо. Как сейчас Исаак.

— Но Он не может хотеть этого.

— А если может?

— Тогда Мамре — ложь. Тот смех — ложь. Та тень — обман. И в предсмертном крике Исаака задохнется Сарра. Мать не переживёт гибели единственного сына.

Синий взгляд Исаака — в нём нет страха, только вопрос.

Наконец:

— Я не могу предать тот смех. Тот хриплый, человеческий звук.