Густое, почти чёрное пятно вина на стыке дворцовых плит никак не могло впитаться в камень. Давиду мерещилась в нём лужа крови, и его рассудок, всё ещё мутный, отзывался на давящую боль в висках тупым эхом, не в силах обрести привычную, упругую ясность, чтобы нанизать события, как бусы, на постоянно рвущуюся теперь нить.
Он не помнил той пружины, с которой всё началось. Не помнил, как отдал приказ. Помнил только, как в нос ударил запах оливкового масла и горьковатого, едва уловимого аромата цветущего миндаля с холмов. В бликах вечернего солнца он заметил внизу на одной из крыш неземную, обнажённую, тёмного золота богиню, весело плескавшуюся в струях сверкающей на солнце воды. Реальность треснула, и в трещине воплотилась эта кожа и свет на изгибах божественного тела.
Он моргнул, но видение не расплылось, как марево. Его мир, выстроенный из размеренных строк псалмов, прямых линий стен и чётких приказов, закачался.
Он захотел обладать, и в тот же миг его желание стало законом.
Её привели. Помутнение стало окончательным, плотным, как стелющийся в ущелье туман. Голова отяжелела. Мысли сползли вниз, к животу, превратившись в одно сплошное, набухшее вожделение — неумолимый, как рок, рёв плоти.
Матово-золотистые бёдра, ещё хранящие россыпь солнечных брызг, как драгоценную пыль, груди — тяжёлые, спелые, с тёмными острыми сосцами, изгиб спины, переходящий в упругие, совершенные ягодицы, линиями запретной геометрии сходящиеся на её лоне — сокрытом и явном одновременно, зовущем немым, но властным шёпотом, который заглушал всё в его голове. Шёлковые чёрные кудри струились по её плечам, и каждый завиток был петлёй, в которой путался его рассудок.
Глава продолжается в книге.