Земля, которую возделывал Каин, не любила его. Она была не матерью, а тираном, требующим всё больше пота, боли, вложенных сил. Каин ненавидел её, но уйти от неё не мог. Она стала его судьбой, вросшей под ногти.
Авель же не боролся. Овцы были для него не собственностью, а кругом доверия. Он знал их повадки, лечил, водил на водопой. Их смерть была частью договора — печальной, но осмысленной. Дым от его жертвы был густым, жирным, благоуханным. Он поднимался ровным столбом, будто сам воздух жаждал его принять.
Дым Каина, пахнущий пылью и тлением, стелился по земле жидкой серой и был похож на его собственное дыхание после целого дня борьбы с глиной. Этот дым, несущий запах его пота и ярости, не поднимался к небесам.
Он чувствовал отвержение кожей, как чувствуют приближение бури. Пустота, в которую уходил его дым, была громче любого крика.
Каин стоял, глядя на свой жертвенник, на тлеющую кучу колосьев. А потом взгляд его медленно, как будто против воли, повернулся к столбу чистого, ровного дыма брата. В этом дыме было всё, чего ему не хватало: лёгкость, принятие, право на существование без борьбы.
Сначала пришло ледяное понимание: его тяжкий и мучительный труд отвергался, а простой и счастливый труд Авеля принимался. Авель был живым свидетельством ошибки в мироздании.
И тогда появился гнев.
Каин позвал брата в поле. Слова были излишни. Они шли по мягкой после дождя земле, и Каин чувствовал, как ярость кристаллизуется внутри, превращаясь в нечто твёрдое, острое, неотвратимое.
Авель что-то говорил о новорождённом ягнёнке. Его голос был спокойным, ровным. В нём не было ни злорадства, ни понимания происходящего. Эта наивная слепота стала последней каплей. Если даже брат не видит несправедливости, значит, несправедливость стала законом.
Глава продолжается в книге.