Сначала пришёл звук — утробный гул, будто в сердцевине мира лопнула струна, натянутая при первом вдохе. Этот звук вибрировал в зубах, в суставах, в рёбрах.
Затем явился сложный, многослойный запах: сладковато-гнилостный дым тысяч жертвенников, на которых горели первенцы или враги; терпкая вонь пота, пропитанного страхом и яростью; и под всем этим, в глубине — глухой, землистый смрад плоти, пожирающей саму себя от невозможности насытиться ничем иным. Болезнь, из-за которой насилие стало способом дыхания, а чужая боль — единственной пищей, сочилась из пор земли.
Каин ушёл. Но его принцип — брать желаемое силой — остался. Он видоизменился, размножился, заполнил собой всё. Это был хамас1 — тотальное заражение вида, логичное продолжение пути, начатого у кипариса.
Ной чувствовал себя прокажённым. Его душа, лишённая защитного покрова равнодушия, сжималась от каждой встречи с проявлением немотивированной жестокости. Она не умела отбрасывать шум мира и непрестанно страдала от этого гула. Он был живым нервом в теле, утратившем чувствительность.
Голос прозвучал как приговор:
— Конец всякой плоти пришёл пред лице Моё, ибо земля наполнилась хамасом от них. Сделай себе ковчег2.
Мир был болен и нуждался в лечении. Ковчег позволял спасти то немногое, чего не коснулся хамас.
Сто двадцать лет звучали стук долота, треск древесины, шипение смолы — и всё это под аккомпанемент хриплых насмешек. Каждый удар по дереву был ответом на очередное убийство в долине. Каждый вдох смолистого пара — очищением от сладкого чада человеческих жертвоприношений.
Глава продолжается в книге.