Внезапно запах холодной земли и страха пропал. Затих внутренний гул.
Стало тепло. Тепло было также светом, и свет был тишиной.
Перед ним лежал комок глины. Совершенно обыкновенный. Влажный, тёмный, пахнущий глубиной и возможностью.
— Помнишь? — спросил Голос.
И он вспомнил этот кусок глины как единственную правду.
Было движение руки, рождённое самим желанием ладони ощутить его податливость. Пальцы водили по глине, и она отвечала — то упруго, то нежно, доверяя каждому прикосновению.
Он вытянул из комка длинную колбаску, свернул её в кольцо. Получилось гнёздышко. Потом слепил шарик, приплюснул, прилепил. Получилась птица. Неуклюжая, почти бесформенная.
Он засмеялся. Звук был чистым, как шелест первого дождя в листьях. И тотчас почувствовал рядом Присутствие.
— Хочешь, чтобы она летала?
Он кивнул, не отрывая взгляда от своего творения, и доверчиво протянул ладони с комком. На его пальцы, на тёплую глину, легло Дыхание. Сама жизнь как намерение, сфокусированное на этом одном, малом, кривом.
В его ладонях что-то дрогнуло. Затрепетало. Он разжал пальцы — и глина ожила, наполнилась сутью полёта. В ней забился ритм, она стала излучать тихую радость. Потянулась вверх, к его лицу.
Он вскочил, просто не смог усидеть. Чувство, для которого не было названия — смесь восторга и благодарности – переполняло его. Он побежал, высоко подняв ладони, крича что-то бессвязное, чтобы Тот, Кто сделал это, обязательно увидел и разделил его счастье.
Память осталась с ним, как запечатанный свиток. Но Голос не исчез, обращаясь прямо к нему, стоящему в этой светлой тишине:
— Ты тогда не боялся, что сломаешь. Ты лепил и отдавал. В этом была вся твоя природа — отдавать то, что прошло через твои руки и Моё дыхание. Вот твой закон. Твой единственный закон до всяких других.
Глава продолжается в книге.