Полвека спустя после победы над Персией Афины из освободителя Эллады окончательно стали её господином, и это господство обрело философию. В 431 году до н.э. вспыхнула Пелопоннесская война Афин со Спартой — долгая, изнурительная, расколовшая греческий мир. И на её середине историк Фукидид записал сцену, ставшую вечной формулой идола силы. В 416 году до н.э. Афины потребовали покорности у нейтрального острова Мелос; в «Мелосском диалоге» афинские послы отбрасывают всякую видимость права: справедливость, говорят они, имеет смысл лишь между равными по силе, а на деле «сильные делают что могут, слабые терпят что должны». Сила объявлена сама себе правом — вот идол, доведённый до предельной откровенности.
За словом последовало дело, а за делом — расплата. Мелосцев, отказавшихся покориться, афиняне осадили и, взяв город, казнили мужчин, а женщин и детей продали в рабство. И почти сразу, в 415–413 годах до н.э., та же имперская самоуверенность толкнула Афины на грандиозную Сицилийскую экспедицию — попытку покорить далёкие Сиракузы. Поход обернулся катастрофой: армия и флот были полностью уничтожены, тысячи афинян погибли или сгинули в сицилийских каменоломнях. Держава силы надорвалась о собственную мощь.
Наступил плен. В 405 году до н.э. при Эгоспотамах спартанцы уничтожили последний афинский флот; отрезанный от подвоза хлеба город капитулировал в 404 году. Победители срыли Длинные стены — символ афинского могущества — под звуки флейт, а власть отдали проспартанской олигархии, вошедшей в историю как Тридцать тиранов, чьё краткое правление залило Афины кровью сограждан.
Из этой катастрофы прорастало возвращение — но не как реставрация величия, а как рождение вопроса. Именно в надломленных, потерявших имперскую спесь Афинах Сократ настойчивее всего спрашивал: что такое справедливость на самом деле, и не есть ли неправда худшее зло для того, кто её творит? Однако возвращение осталось незавершённым: в 399 году до н.э. те же Афины приговорили Сократа к смерти — знак, что город ещё не изжил свою гордыню, что мужество спросить себя даётся труднее, чем мужество победить. На станции Царства Мелосский диалог остаётся навсегда — как чистая, ничем не прикрытая формула «права сильного» и как напоминание, чем такое право кончается для самого сильного.