Пять веков Рим гордился тем, что прогнал царей и вручил власть народу и Сенату. Но к концу II века до н.э. свободная республика начала обожествлять саму себя — славу города и мощь государства как высшую и самодостаточную ценность. Роковая перемена совершилась почти незаметно: реформа Гая Мария открыла легионы неимущим, и армия перестала быть ополчением граждан. Солдат теперь получал землю и добычу не из рук Рима, а из рук полководца — и присягал уже человеку, а не отечеству. Так меч, выкованный ради общего дела, стал частной собственностью честолюбцев.
Расплата растянулась на столетие крови. В 133 году до н.э. толпа забила насмерть трибуна Тиберия Гракха — впервые за века политический спор в Риме решился убийством. Дальше кровь уже не останавливалась: гражданская война Мария и Суллы, диктатура Суллы, переход Цезаря через Рубикон в 49 году, его убийство в 44-м, битва при Филиппах, наконец морское сражение при Акции в 31 году до н.э., где Октавиан разбил Антония и Клеопатру. Республика буквально захлебнулась в собственной междоусобице; свободные граждане десятилетиями резали друг друга во имя первенства.
Развязка оказалась не очищением, а тихой подменой. Уставший от войн Рим сам, добровольно, снял с себя свободу. В 27 году до н.э. Сенат поднёс Октавиану имя Август — этот год считают началом империи. Но гений Августа был в том, что он не провозгласил себя царём: он бережно сохранил весь фасад республики — Сенат, консулов, выборы, старинные слова, — наполнив их единоличной властью. Формально всё осталось прежним; на деле республики больше не было.
Так закон истории исполнился до конца: идол славы и государства-самоцели привёл не к возрождению, а к обмену. Рим купил себе долгожданный мир — «римский мир», Pax Romana, — ценой римской свободы. И приём, найденный Августом, — единовластие под республиканской вывеской, диктатура, называющая себя защитой народа, — оказался бессмертным. Его будут повторять правители самых разных эпох ещё много веков, всякий раз выдавая утрату свободы за её спасение.