Путь Сергея Николаевича Булгакова — едва ли не самый показательный в истории русской мысли начала XX века: путь от университетской кафедры к церковному алтарю. Один из крупнейших российских марксистов, профессор политической экономии Московского университета, в 1903 году он выпускает сборник с красноречивым названием — «От марксизма к идеализму». Это не каприз и не измена себе, а внутренняя логика: социальный мыслитель, искавший правды о человеке, обнаружил, что эта правда не вмещается в схему классов и производительных сил. Он был марксистом — и перестал им быть.
Летом того же 1903 года около двух десятков видных русских интеллектуалов — среди них Семён Франк, Николай Бердяев, Булгаков и другие — под видом туристов выехали в Швейцарию, в Шварцвальд, и заложили там основы либерального «Союза освобождения». Но политическая дорога скоро разойдётся с дорогой духовной. Уже в сборнике «Вехи» Булгаков вместе с Евгением Трубецким, Бердяевым и Франком произнесёт суровый приговор той самой среде, из которой вышел сам: любовь к народу обернулась идолопоклонством, борьба с самодержавием стала выше искания истины, а саму истину перестали ставить на первое место.
Дальше следует самый решительный шаг. Бывший марксист и экономист принимает священство и становится в эмиграции одним из самых одарённых, хотя и очень свободомыслящих, учителей русского православного богословия. Перемена эта была не отказом от мысли, а её углублением: то, что он прежде искал в социальной теории, он нашёл в опыте Церкви.
В средоточии его богословия стоит София — идея, которую он унаследовал от Владимира Соловьёва. Соловьёв писал о Софии как о «социальном воплощении Божества в Церкви», и эта мысль увлекла за собой и Булгакова, и Павла Флоренского. Русский народ, замечал ещё Соловьёв, знал и любил Софию задолго до всякой философии — под именем Святой Софии. Так отвлечённая метафизика всеединства превращалась у Булгакова в живое церковное и народное чувство.
Булгаков был человеком огромной церковной и исторической образованности, и эта учёность давала ему особую глубину. Он показывал, что и в древнеегипетских заупокойных «текстах пирамид» звучат те же мистериальные мотивы, что и в христианском богослужении Страстной седмицы — Великого четверга, Страстной пятницы. Для него это означало не соперничество религий, а нечто большее: дохристианский мир был не альтернативой христианству, а его долгим ожиданием, предчувствием того, что должно прийти.
Проза Булгакова трудна — современники признавали, что читать его сложнее, чем прозрачного и логичного Франка. Но за этой трудностью стоит редкое соединение: экономист, ставший священником, марксист, ставший софиологом, кабинетный мыслитель, ставший церковным учителем. Его судьба — наглядный портрет всего поколения русских философов, которое прошло путь от соблазнов социальной утопии к глубине христианской веры. И понять этот поворот русской мысли невозможно, не пройдя вслед за ним — от Соловьёва к Софии, от идеи к Церкви.