Анаксимен Милетский завершает великую триаду первых физиков. Он был учеником Анаксимандра и мыслил ещё изысканнее своего наставника. Если Фалес положил в основу мира воду, а Анаксимандр — беспредельное, то Анаксимен называет первоначалом, архэ, воздух — но не тот воздух, что мы вдыхаем, не смесь газов, а то невидимое, что даёт всему жизнь.
В этом выборе была своя глубокая логика. Вода поит и оживляет — но она зрима, осязаема, ограничена. Воздух же невидим — и однако без него нет ничего живого. Анаксимен слышал это в самом языке: ведь слово душа рождено от дыхания, душа есть производное от того, чем мы дышим. Дыхание — символ самой жизни; стоит лишь на минуту перестать дышать, и в этом убеждаешься тотчас. Для слуха душа и жизнь — почти одно и то же. И потому пневма, воздух-дыхание, оказывается у Анаксимена тем же для мира, чем душа для тела: как псюхе, дыхание, скрепляет в единое целое каждого из нас, и в смерти мы рассыпаемся, теряя его, — так дыхание-воздух держит вместе весь живой космос.
Чтобы отстать от сограждан, донимавших его наивными вопросами, Анаксимен выстроил для них целую умозрительную модель — а наши простаки думают, будто он и вправду так представлял себе устройство вещей. Воздух, говорил он, разрежаясь, превращается в огонь; огонь, свиваясь, — в звёзды; а сгущаясь, воздух становится облаком, облако — водой, вода — землёю, земля — камнем. Этим сгущением и разрежением он хотел объяснить простую истину: и земля, которую вы пашете, и вода, которой поливаете нивы, и камни, что убираете с поля, и даже огонь и звёзды — всё это лишь сгустки и разрежения единого воздуха.
Но чтобы люди не приняли за первоначало тот воздух, которым дышат, он различал их: дышимый воздух — только символ того, истинного. А истинное — это бесконечный воздух, из которого рождается всё, что есть и будет, и сами боги и демоны, а всё прочее — уже от их потомков. Так мир сотворяется не просто из вещества, но из дыхания, из этого животворящего духа: не мёртвая материя лежит в основании, а живое начало, дающее жизнь.
За этой схемой стоит та же тайна, что и у его предшественников. Все три великих милетца твердили согражданам одно: ты мнишь себя отдельным существом, обособленным от всех, — но на деле ты лишь частица единого божественного, что даёт тебе внутреннее бытие, а тело твоё — только оболочка для этого первоначала. Чем больше ты видишь в себе одну оболочку, тем сильнее отделён и от других, и от первоначала; чем глубже прозреваешь внутреннюю сущность, тем теснее соединён со всяким другим существом и со всем живым миром. В этом проглядывает древний мистический опыт, который греки знали по своим таинствам, — опыт родства человека с божественным.
Анаксимен — последний и самый тонкий голос милетской школы, поставивший в основу сущего невидимое и животворящее. С ним натурфилософия побережья достигает зрелости и готовится передать эстафету дальше. Рядом, в Эфесе, Гераклит изберёт своим началом огонь — тот самый, в который у Анаксимена разрежается воздух. А вместе с Фалесом и Анаксимандром он останется в памяти как один из тех, кто первым дерзнул, оставшись без готовой веры, своими силами сотворить целостную картину мира.