Анаксимандр Милетский — ученик Фалеса и, пожалуй, первый в Греции человек, который написал настоящий философский трактат. Он назвал его «О природе» и написал прозой — а это был поступок куда более дерзкий, чем кажется. Стихотворная форма казалась грекам единственно достойной высокой мысли; считалось, что мерный стих сам организует речь. Анаксимандр рассудил иначе: размер сковывает мысль, а не дисциплинирует её. И в этом видна та поразительная свобода греческого ума, который не боялся идти против обычая, лишь бы идти к истине.
Был он, как и подобало мудрецу той поры, человеком в высшей степени политическим. Мало участвовать в жизни города — он совершил то, что греки чтили как одно из величайших деяний: вывел переселенцев из переполненного Милета и основал колонию, новое дочернее поселение. Город, давший миру первого философа, через него же давал миру новую жизнь.
Главное же его открытие выросло из спора с учителем. Вода, рассуждал Анаксимандр, тянет за собой ненужные мысли о вещественном и ограниченном: ведь всякая вода стеснена — берегом реки, дном, поверхностью, она имеет границу. А то, что лежит в основе блага и красоты, не может быть ограничено. И потому он берёт за первоначало, за архэ, не воду и не иную зримую стихию, а апейрон — беспредельное. Само слово составлено из «передела», границы, и отрицательной частицы: то, у чего нет предела. Беспредельное — начало всего и причина возникновения мира.
И вот здесь Анаксимандр говорит вещь необычайную, почти нравственную. Возникновение мира вещей он мыслит как неправедность, а распад и возвращение — как исцеление этой неправедности, как возврат к праведности. Мы привыкли бояться конца и держаться за наш ограниченный мир как за нечто предельное. У Анаксимандра всё наоборот: совершенно именно беспредельное, а мир форм, в котором мы живём, — несовершенство. Всё ограниченное разъято, всё есть лишь звено: вот вы, а рядом сосед, и это уже граница; сын — но уже не отец; жена — но уже не муж. Гражданин города, он знал, что единодушие граждан — высшее, хотя и неполное единство, а раздор и превозношение всегда гибельны. Так и мир: он возникает падением, выделением форм из единого, и вновь возвращается в беспредельную праведность, которая соединяет нас с абсолютным и совершенным.
Удивительна и его картина живого космоса. Весь мир, полагал Анаксимандр, одушевлён — нет в нём ничего вполне мёртвого, и всё может быть праведным и неправедным. Поражал его магнит: одна железка притягивается, другая нет — значит, в них есть движение, есть жизнь; то же чувствовал он и в янтаре. А ещё он высказал догадку чисто умозрительную, без всяких наблюдений: что земля ни на чём не покоится, что держит её посреди беспредельного одно лишь равновесие сил, гармония, со всех сторон уравненная. В этом прозрении удивительно перекликаются древнее умозрение и позднейшее знание о всемирном тяготении.
Анаксимандр — связующее звено всей милетской мысли. От Фалеса он принял дерзость искать первоначало за спинами богов, но довёл её до предела, заменив зримую воду беспредельным. Его собственный ученик Анаксимен сделает следующий шаг, вернувшись к стихии — но к стихии невидимой, к воздуху. А неподалёку, на том же ионийском побережье, Пифагор будет искать строй мира в числе. Так из единого милетского корня разрастётся первая в истории сеть философских догадок о начале всего.