К началу XVI века спасение души в глазах многих превратилось в вещь, которую можно купить. Церковь продавала индульгенции — грамоты об отпущении грехов за деньги, и торговля шла бойко, с почти торговым прейскурантом: столько-то за такой-то грех, столько-то за душу умершего родича, которого якобы можно выкупить из чистилища монетой. Прощение, которое в Евангелии даётся даром и через покаяние, стало товаром с ценой. Кумиром сделалась сама эта подмена: живая связь человека с Богом свелась к денежной сделке, а милость Божия — к строке в счёте.
В 1517 году августинский монах Мартин Лютер выступил против этой торговли, разослав свои девяносто пять тезисов — сначала письмом, а по преданию прибив их к дверям виттенбергской церкви. Он ударил в самую точку: если прощение продаётся за деньги, то что остаётся от веры и покаяния? Искра попала в сухой хворост копившегося недовольства, и пламя разошлось по всей Германии, а затем и Европе. Латинское христианство раскололось. Гнев поднял и низы: в 1524–1525 годах вспыхнула Крестьянская война, где восставшие требовали и земной справедливости, — и была потоплена в крови. А в 1555 году Аугсбургский мир закрепил разрыв формулой «чья власть, того и вера»: отныне подданный обязан был исповедовать веру своего князя.
Так на смену одному плену пришёл другой. Прежде совесть была отдана торгующей прощением Церкви — теперь её отдали государю. Европа заперлась в конфессиональных лагерях: католические земли и протестантские, и человек рождался в вере не по выбору сердца, а по владению, в котором жил. Свобода веры, за которую вроде бы вступился протест, обернулась новой несвободой — правом князя решать, во что верят его люди. Разрыв единой Церкви лёг в основание будущих религиозных войн, которые зальют кровью Францию и в Тридцатилетней войне опустошат Германию.
И всё же сквозь этот раскол пробилось подлинное возвращение. Лютер перевёл Библию на живой немецкий язык — и Слово, прежде запертое в латыни и в руках посредников, впервые заговорило напрямую с простым человеком. За этим стояла мысль, которая переживёт все войны эпохи: спасение и вера — дело личной совести и личной ответственности перед Богом, а значит, каждый должен уметь читать сам. Торговля прощением породила катастрофу; но из катастрофы родилась идея человека, стоящего перед Богом лично, — и вместе с нею тяга к грамотности, без которой немыслим весь новый мир.