Почти два с половиной века над русскими землями стоял ордынский порядок, и за это время он врос в сознание как нечто почти богоданное. Князья ездили в ханскую ставку за ярлыками на собственные княжения, возили дань, кланялись чужому владыке — и постепенно это перестало казаться насилием, стало привычным устройством мира. Иго было не только на плечах, но и в уме: власть Орды мнилась вечным законом, тем порядком дани и ярлыков, вне которого и помыслить себя было трудно. Кумиром стала сама покорность, привычка признавать над собой чужую высшую волю как неизбежность.
Перелом совершил Иван III — не одним ударом, а собиранием силы. В 1478 году он подчинил Москве вольный Новгород, увезя вечевой колокол как знак конца прежней самостоятельности, и стянул к своей державе земли, прежде разрозненные. А в 1480 году, когда хан Ахмат двинулся на Москву, войска сошлись на реке Угре — и не сошлись. Обе рати стояли по берегам, не решаясь ударить первыми; тянулись недели, приходила осень. И Ахмат отступил, так и не дав сражения. Странная война, выигранная без битвы, — но результат был огромен: двухвековое ордынское иго кончилось. То, что казалось вечным законом, оказалось лишь привычкой, которую хватило силы перестать исполнять.
За плечами этого дня лежали столетия неволи — тот самый плен, который теперь остался в прошлом. Но важнее оказалось не само освобождение, а то, чем его наполнили. На месте разрозненных княжеств, ходивших за ярлыками, вырастало единое централизованное Русское государство — новая московская держава со своим государем, не спрашивающим ни у кого позволения править. Свобода от Орды была не концом, а началом: пустоту, оставшуюся после чужой власти, заполнила власть своя, собранная и сплочённая.
И почти в те же годы на юге пал Константинополь, а с ним — Второй Рим православия. Два узла истории сошлись: гибель древней христианской державы и рождение освобождённой русской. Из их соединения выросла мысль, определившая века вперёд, — «Москва есть Третий Рим»: если Второй Рим пал под неверными, значит, знамя православного царства перешло сюда, к освобождённой и собранной Руси. Возвращение оказалось не простой реставрацией прежнего, а рождением нового самосознания — державы, увидевшей в своём освобождении не только конец ига, но и высшее призвание.