Император Юстиниан, взошедший на престол в 527 году, загорелся великой мечтой — воссоздать Римскую империю во всей её полноте и навечно. Он отвоёвывал у варваров Запад — Северную Африку, Италию, часть Испании; он повелел собрать всё римское право в единый Свод (Corpus Juris Civilis), питавший законы Европы тысячу лет; он воздвиг в столице храм Святой Софии, завершённый в 537 году, — витрину и символ обновлённой христианской державы. Казалось, ещё немного — и мир снова станет единым Римом под властью одного государя. Ценой была сама конструкция державы: коммуникации, растянутые от Испании до Евфрата, казна и люди, истощённые ради реконкисты, — империя осталась без запаса прочности.
Но на пике торжества пришла беда, которую не отразить войском. В 541–542 годах на империю обрушилась эпидемия чумы, вошедшая в историю как «Юстинианова», — она пришла извне и не была ничьей виной. По свидетельству придворного историка Прокопия, она выкосила огромную долю населения — около пятой части жителей одной только столицы; заболел и сам император, но выжил. Казна опустела, армия обескровела: растянутой сверх сил державе нечем было встретить удар — и великая мечта надломилась в самый час своего исполнения. Оказалось, что расцвет и хрупкость ходят рядом.
Начался долгий плен истощения. Надорванная войнами и чумой держава не сумела удержать отвоёванное: уже в 568 году, всего через поколение после Юстиниана, в обескровленную Италию почти без сопротивления вошли лангобарды. Восток был измотан, силы державы подорваны изнутри — то, что бралось десятилетиями, уходило почти без боя.
И всё же из этого надлома родилось не поражение, а перерождение. Умерла именно античная «римскость» — латинская, средиземноморская мечта Юстиниана; на её месте выросла иная держава: грекоязычная, христоцентричная Византия, которая проживёт ещё почти девять веков. Пережили катастрофу и самые прочные плоды его правления — римское право и Церковь. Так исполнился закон истории: идол вечной империи рухнул, но дух нашёл себе новую форму. А сама логика этой чумы — расцвет, сломленный мором, — вернётся ещё страшнее в «Чёрную смерть» XIV века.