Церковь призвана быть единой, и споры о том, как правильно исповедовать Христа, могли бы вести к более глубокой истине. Но в V–VI веках живой вопрос о том, как соединяются во Христе Божество и человечество, обернулся идолом формулы. Богословский поиск подменили борьбой за точное слово — и слово это стало знаменем, под которым сталкивались не только истины, но области, партии и столицы. Спор о Христе превратился в спор о власти и первенстве.
Узлом драмы стал Халкидонский собор 451 года. Он определил, что Христос пребывает «в двух природах» — Божественной и человеческой — «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно». Но значительная часть христианского Востока не приняла эту формулу, исповедуя единую природу Богочеловека (миафизитство). От церковного общения отпали общины Египта, Сирии, Армении; их предстоятелей отлучили — и раскол был закреплён. Последующие попытки насильно примирить стороны, надавить имперской властью лишь углубляли пропасть.
Наступил тихий, но опасный плен — плен внутреннего отчуждения. Восточные провинции империи — коптский Египет, сирийские земли, Армения — душевно отделились от Константинополя задолго до того, как по ним ударил внешний враг. Единая с виду держава была надтреснута изнутри: подданные уже не чувствовали себя одним телом со столицей, которая их отлучила и притесняла.
Возвращение пришло не как восстановление единства, а как способность выжить порознь. Восточное христианство сохранилось множеством самостоятельных, стойких традиций — Коптская, Сирийская (яковитская), Армянская апостольская церкви живы и поныне, спустя полторы тысячи лет. Но урок этой драмы горек, и он повторится: в 1054 году так же расколются латинский Запад и греческий Восток — снова единство Церкви будет принесено в жертву спору о формуле и о том, кто главнее. Подмена живого единства правотой оказалась не разовой ошибкой, а искушением, к которому христианский мир возвращался вновь и вновь.