«Государство — это я» — формула, которую приписывают Людовику XIV, точнее любого трактата описывает его идол. Государство свелось к персоне монарха: не Франция как народ и земля, а король как воплощение всего. Подданный при таком порядке существует лишь постольку, поскольку он полезен трону, — как налог для казны и как солдат для королевских войн. Живой человек с его совестью и верой растворялся в воле одного лица, объявившего себя средоточием нации.
Катастрофа этого самообожествления была двойной. В 1685 году Людовик отменил Нантский эдикт, столетие гарантировавший французским протестантам-гугенотам право на веру. Начались «драгонады» — солдат селили в дома гугенотов с правом бесчинствовать, — и около двухсот тысяч человек, среди них лучшие ремесленники и мастера, бежали из страны, обогатив собой Голландию, Англию, Пруссию. Франция обескровила себя ради единообразия. А бесконечные войны короля-солнца истощали казну и людей: слава двора оплачивалась разорением деревень.
Плен был золотой клеткой. Версаль, ослепительный дворец, задумывался и как ловушка: король собрал туда знать, чтобы она вращалась вокруг него в ритуалах утреннего вставания и вечернего отхода ко сну, забыв о собственной силе и о собственных провинциях. Нация оказалась заперта в воле двора — блистательного, расточительного и глухого к тому, чем живёт страна за его золочёными решётками.
Возвращение родилось как противовес самой чрезмерности. Абсолютизм, доведённый до предела, вызвал к жизни мысль, ищущую иную опору для власти. В 1689 году англичанин Джон Локк издал «Два трактата о правлении»: власть, утверждал он, не собственность монарха, а доверие, вручённое ему людьми ради их же блага, — и если правитель это доверие нарушает, народ вправе его отозвать. Так родилась идея общественного договора. Напряжение между «государство — это я» и «власть от народа» будет нарастать целый век и разрядится революциями конца XVIII столетия. Идол единоличной воли не был переплавлен сразу — но против него уже выковали слово.