Молодым человеком Поль Рикёр попал в плен — Вторая мировая застала его солдатом, и долгие лагерные годы он провёл, читая по-немецки трудных философов и втайне работая над переводом. В этом есть что-то символичное для всей его судьбы: вся его философия будет о том, как сквозь стену чужого, тёмного, не сразу понятного пробиться к смыслу. Рикёр (1913–2005) станет одним из самых широких умов столетия — человеком, который не воевал с чужими идеями, а терпеливо сводил их за один стол.
Он поставил себе почти невозможную задачу — создать цельный образ человека XX века, собрав воедино то, что обычно враждует: феноменологию и психоанализ, веру и структурную науку, экзистенциализм и историю. Из этого синтеза родилась его феноменологическая герменевтика. Вслед за старшими современниками Рикёр понял герменевтику не как ремесло толкователя текстов, а как способ бытия: человек — существо, которое не дано себе прямо, а должно расшифровывать себя, истолковывать, как трудную книгу.
Начал он с символа. Рикёр заметил странную особенность некоторых слов и образов — пятна, грехопадения, изгнания, лабиринта: у них есть прямой, буквальный смысл, но сквозь него просвечивает второй, духовный. «Символ даёт смысл при помощи смысла», — формулировал он. Буквальное здесь не отменяется, а становится окном в иное; и потому символ нельзя просто «перевести» в ясное понятие — его можно лишь истолковывать, и толкование это бесконечно. Рядом стоит и метафора, которую Рикёр любил особо: она рождается из напряжения, из почти ошибки, когда несоединимые слова вдруг сталкиваются во фразе и высекают новый смысл. В метафоре он видел саму творческую способность человека — умение сказать мир заново.
Но толковать можно по-разному, и здесь Рикёр ввёл свою знаменитую формулу — «школа подозрения». Есть герменевтика доверия, которая вслушивается в символ, чтобы услышать в нём весть. А есть герменевтика подозрения, которая, наоборот, не верит явному смыслу и ищет за ним скрытую пружину: за словами видит вытесненное желание, за идеалами — интерес, за сознанием — то, что им управляет тайно. Рикёр не отбрасывал ни ту, ни другую: подозрение, считал он, очищает наивную веру, заставляет её повзрослеть. Так возникает «конфликт интерпретаций» — не катастрофа, а нормальное состояние мысли, где разные прочтения спорят и поправляют друг друга, и понимание без объяснения слепо, а объяснение без понимания пусто.
Поздний Рикёр пришёл к мысли, ставшей самой влиятельной, — к нарративной идентичности. Кто я такой? Не неизменная вещь и не голая точка сознания, отвечал он, а история, которую я о себе рассказываю. Человек собирает себя из времени — связывает разрозненное прошлое, текучее настоящее и открытое будущее в единый рассказ, как писатель сплетает сюжет. Мы — отчасти авторы, отчасти герои собственного повествования, и именно эта способность рассказать свою жизнь как связную историю и делает нас личностью, а не набором случайных мгновений.
Под конец жизни философ всё больше говорил об этике, справедливости и ответственности, настаивая, что политика должна говорить на языке морали, иначе ею завладеет цинизм. Мысль Рикёра выросла из феноменологии Эдмунда Гуссерля и встречи с бытийным вопросом Мартина Хайдеггера ещё в плену; рядом с Хансом-Георгом Гадамером он строил герменевтику как общее дело века, а в «мастерах подозрения» наследовал дерзости Фридриха Ницше. Но в отличие от иных разрушителей, Рикёр прошёл через подозрение, чтобы вернуться к доверию — к вере, что человек, рассказывая и истолковывая себя, способен стать цельным.