Греческая философия вошла в христианство не одним руслом, а двумя. Один поток — платоновский: возвышенный, устремлённый к Единому, говорящий о Боге языком восхождения и отрицаний. Им жил Псевдо-Дионисий, чьё богословие было настоящим христианским платонизмом. Но был и другой поток — аристотелевский: трезвый, любящий определения, порядок, различение понятий. Его яснее всех воплотил Иоанн Дамаскин.
О нём говорят прямо: это аристотелианство. В его сочинениях явно видны категории Аристотеля — те самые орудия мысли, которыми греческий ум научился раскладывать всякую вещь на сущность и свойства, род и вид. Причём Дамаскин и сам пишет, что сознательно пользуется этим наследием: он не стыдится взять у языческого философа стройный инструмент, чтобы привести в порядок христианское вероучение.
Это сближает его не столько с мечтательным, созерцательным Востоком, сколько с будущим латинским Западом. По складу мысли Иоанн Дамаскин намного ближе к Фоме Аквинскому, чем к платонизирующим грекам: оба строят богословие как ясную, расчленённую систему, где у каждого понятия своё точное место. В Дамаскине словно заранее проступает та логическая выправка, которой позже прославится западная схоластика с её спором разума и веры.
За этим стоит важная истина обо всей патристике: христианство на Востоке не презирало Аристотеля и Платона, а читало их и брало у них всё, что годилось для веры. Греки не отбросили свою философию — они обратили её на службу новому опыту. И если у одних богословов сильнее звучала музыка платоновского восхождения, то у других — строгая архитектура аристотелевского анализа.
Значение Иоанна Дамаскина в том, что он довёл аристотелевскую ясность до зрелой богословской формы и тем самым перекинул мост между греческим Востоком и латинским Западом. В его лице восточная патристика протягивает руку схоластике — и тот разговор Афин с Иерусалимом, что начался ещё в проповеди на Ареопаге, находит ещё одно, строгое и стройное продолжение.