В читальном зале Румянцевского музея в Москве десятилетиями работал тихий библиотекарь, которого посетители звали «живой энциклопедией». Он питался хлебом и чаем, спал на жёстком сундуке, круглый год ходил в одном стареньком пальто, а всё жалованье раздавал нуждающимся. Он считал грехом владеть даже собственными идеями — и потому почти ничего не печатал. И при этом в его голове жил, быть может, самый дерзкий замысел во всей истории человеческой мысли: победить смерть и воскресить всех умерших. Имя этого человека — Николай Фёдорович Фёдоров (1829–1903), отец русского космизма.
Его главная книга — «Философия общего дела» — вышла лишь после смерти, собранная учениками Владимиром Кожевниковым и Николаем Петерсоном (1906–1913). Это странный «богословско-естественнонаучный трактат», где богословие соседствует с инженерной мечтой. В основе — три опоры: «общее дело» (объединение всего человечества вокруг единой цели), «регуляция природы» (разумное управление слепыми её силами через науку) и «долг сынов» — нравственный долг живых перед умершими отцами.
Сердцевина учения — то, что Фёдоров называл патрофикацией, воскрешением отцов. Мысль его проста и оглушительна: если между сынами и отцами есть любовь, то мириться со смертью предков — предательство. «Без отцов сыны жить не могут», — писал он. И воскрешение для него — не чудо, которого надо пассивно ждать, а задача, дело рук самого человечества: переустройство собственного организма, овладение энергией Солнца, управление движением Земли, выход в космос — чтобы было где расселить воскрешённые поколения. Землю он мыслил космическим кораблём, а человечество — его экипажем, обязанным научиться им править.
Отсюда его понятие супраморализма — нравственности высшей, чем все обычные заповеди. Недостаточно «не убивать»; долг человека — воскрешать. Фёдоров резко отвергал христианство, понятое как забота о личном спасении: спасаться в одиночку, оставив отцов в могилах, он считал безнравственным. Истинное христианство для него — деятельное, «активное»: «Христос есть воскреситель, и христианство… есть воскрешение». Он называл это Новой Пасхой.
Корень всех бед Фёдоров видел в «неродственности» — во взаимной вражде, в вытеснении старших младшими, в распаде человечества на чужих друг другу людей. Воскрешение должно вернуть всеобщее братство, срастить разорванное: мысль с делом, учёных с неучёными, город с деревней. Образцом такого единства во многоличии служила ему Святая Троица — единая в трёх лицах; и человечество, по образу Божию, виделось ему «многоединым» бессмертным существом, где каждая личность сохранна. Особую роль он отводил музею и библиотеке — хранилищам памяти, мостам между поколениями.
Этот тихий чудак притягивал великие умы. С ним беседовали Достоевский и Толстой; его навещал Владимир Соловьёв, называвший его своим «учителем и отцом духовным». А идею регуляции природы и выхода в космос подхватил молодой Циолковский. Позже фёдоровский космизм питал мысль Николая Бердяева, Сергея Булгакова и Семёна Франка — каждый по-своему отзывался на его пасхальный вопрос о смерти и бессмертии.
Можно улыбнуться этой утопии — воскрешать прах предков силами науки. Но за фантастической оболочкой бьётся редкой чистоты сердце: отказ примириться с тем, что любимые уходят навсегда, и вера, что разум дан человеку не для удобства, а чтобы исполнить волю Бога — обратить смерть в жизнь. Фёдоров остался одиноким мечтателем, не оставившим школы. Но его вопрос — что мы должны мёртвым? — он не из тех, что стареют.