В XVI веке Европа меняла кожу. После падения Константинополя на запад хлынул поток греческих учёных и беженцев, а вместе с ними — живая, дохристианская классика: Цицерон и Платон, забытые за веками тяжёлой средневековой латыни. Почти одновременно Гутенберг начал печатать книги со сменными литерами, и это переменило самый воздух умственной жизни так же, как на наших глазах его меняет иной переворот. Книга стала доступна людям среднего достатка, а учёный человек впервые сделался учителем общества, которого ищут короли. В этот разлом и пришёл тот, кто стал его лицом. Он родился в нынешней Голландии — желанное дитя союза по любви, но для общества дитя незаконное, которому всякая карьера была закрыта. Его отдали в монастырь.
Монастырский порядок ему претил — но не библиотека. Там он выучил греческий и латынь и овладел ею так, как владели ею древние римляне: мог выразить любой оттенок чувства не на сухом языке схоластов, а на латыни золотого века. Сперва он давал уроки богатым юношам, потом стал профессором в Англии. Имя ему сделал труд, перевернувший учёную Европу: он заново издал Новый Завет на греческом языке, выправив искажения переписчиков и снабдив текст обширным филологическим комментарием. Это было первое такое издание — оно надолго стало главным греческим текстом. Он издавал и отцов Церкви, и античных авторов, работая неутомимо.
Его называли одним из «двух глаз» учёной Германии. Вся Европа — от Польши до Англии, от Римского престола до императора — признавала его президентом республики гуманистов: людей, которые несли в общество не «гуманность», а гуманитарное знание, воспринятое из древности. Папы позволяли этому священнику не служить и одеваться по обычаю той страны, где он живёт: ценили не сан, а ум. Города и государи готовы были платить ему огромные деньги просто за то, что он есть.
При этом он был человеком смеющимся. Свою «Похвалу глупости» он написал в Лондоне, гостя у друга — Томаса Мора, — чтобы развлечь хозяина и себя; маленькая книжка принесла ему мировую славу и переиздавалась при жизни десятки раз. Тонкой иронией он высмеивал суеверия и недостойную жизнь церковников — и за это его не гнали, а лишь сильнее почитали. Гуманисты вроде него прекрасно владели строгой логикой Аристотеля и схоластической премудростью Фомы Аквинского, но не употребляли её и даже над ней посмеивались, предпочитая убеждать не силлогизмом, а живым словом, обращённым к чувству добра и зла в человеке.
Главный его спор был о свободе воли. Когда поднялась Реформация, многим стало удобно говорить, что судьба человека целиком в руках Бога и от самого человека ничего не зависит. Он же написал «Диатрибу о свободе воли» — её восхваление — и доказывал, что воля есть в человеке главное божественное качество: человек сам делает себя спасённым или погибшим, а потому отвечает за свою судьбу. Но свобода эта, настаивал он, не есть свобода «делать что хочешь»: там, где нет блага, нет и свободы, а есть рабство собственных желаний. Свобода — это свобода творить благо. И этому благу он бережно учил людей всю жизнь.
Жизнь его оборвалась в 1536 году. Незадолго до того в Англии сложил голову на плахе его ближайший друг, и весть об этой жестокой гибели подкосила его — он стал болеть и вскоре скончался. Он не перешёл ни в одну из новых церквей и до конца остался при своём: голосом меры, иронии и учёности посреди мира, расходившегося по враждебным лагерям. В этом его тихое величие — он показал, что просвещение и вера могут говорить негромко и что свобода человека дороже любой партийной правоты. От его спора о воле прямая дорога ведёт к тем, кто за свободу мысли заплатит уже не пером, а жизнью, — как Джордано Бруно.