Для современного человека любое место на карте равно любому другому: пространство однородно, как разлинованный лист. Но представьте древнего человека, для которого мир был расколот надвое — на островки смысла и на окружающий их хаос. Войти в храм значило для него переступить порог между мирами. Расшифровать этот утраченный язык священного взялся Мирча Элиаде (1907–1986) — румынский историк религий, этнограф и писатель, который превратил изучение мифа в одну из самых захватывающих наук двадцатого века.
Путь его был под стать его теме. Окончив Бухарестский университет, Элиаде на два года уехал в Индию изучать санскрит и индийскую философию — и вернулся другим человеком, навсегда заворожённым опытом архаических культур. Он преподавал в Бухаресте, был культурным атташе в Лиссабоне, читал лекции в Сорбонне, а с 1957 года до конца жизни возглавлял кафедру истории религий в Чикагском университете, основав знаменитую «чикагскую школу» религиоведения.
В основе его учения лежит различие священного и профанного. Для архаического сознания пространство не однородно: есть зоны священные, наделённые структурой и смыслом, и есть аморфное окружающее — хаос. В сердце освоенного мира всегда находится Центр — точка, где земля соединяется с небом. Им может стать храм, шаманское дерево или просто домашний очаг. Именно вокруг такого Центра древний человек выстраивал свой космос, отвоёвывая его у первозданного беспорядка.
Священное, учил Элиаде, не остаётся в потустороннем — оно прорывается в наш мир через то, что он назвал иерофанией, «явлением святого». Камень, дерево, источник вдруг становятся чем-то большим, чем они есть, не переставая быть камнем, деревом, источником. Обыкновенная вещь делается окном в иную реальность. В этом, по Элиаде, разгадка всех культов: не предмет почитают, а ту силу, что в нём просияла.
Так же расколото и время. Архаический человек жил в циклическом времени, которое периодически обновлялось через ритуал. Это и есть знаменитый миф о вечном возвращении: праздник не вспоминает творение мира, а заново его совершает, отменяя накопившийся груз профанной истории и возвращая всё к свежести первого дня. Современный же человек заперт в линейном, необратимом времени, текущем стрелой в один конец, — и потому, считал Элиаде, так мучительно переживает свою затерянность в истории. Любопытно, что эту тоску по вечному кругу по-своему пережил и Фридрих Ницше со своей идеей вечного возвращения, а тайну живого, не-механического времени упрямо разгадывал Анри Бергсон.
Элиаде не был кабинетным атеистом, разбирающим веру на пинцет. Он был убеждён, что священное — не выдумка и не «пережиток», а особое, неустранимое измерение человеческого опыта. Даже самый рациональный современный человек, по его мысли, тайно живёт мифами: в книгах, кинозалах, праздниках и любимых ритуалах прячутся всё те же древние образы. В этом он сходился с религиозными философами вроде Николая Бердяева, видевшими в человеке существо, неискоренимо обращённое к иному.
Значение Элиаде в том, что он вернул мифу достоинство. Там, где наука прошлого видела лишь невежество предков, он научил различать связную картину мира, по-своему глубокую и стройную. Он показал, что человек по природе своей — существо, тоскующее по Центру и по началу времён, ищущее точку, где небо касается земли. И пока живёт эта тоска, мифы не умирают — они лишь меняют одежды.