Сын ножовщика из Лангра, выучившийся у иезуитов, в молодости перебивавшийся переводами и уроками на грани нищеты, — таким был человек, который однажды взялся вместить в один свод всё знание человечества. Дени Дидро (1713–1784) не просто участвовал в своём веке — он был его кипящим сердцем. И главный памятник этой кипящей жизни — «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремёсел», над которой он бился без малого тридцать лет.
«Энциклопедия» задумывалась как техническое справочное издание — а Дидро превратил её в таран против старого порядка. Как главный редактор он написал около 1200 статей и собрал под одной обложкой лучшие умы Франции, среди них Вольтера и Монтескьё. В невиннейших на вид заметках он прятал порох: в статье «Скептицизм» спокойно ронял, что «сомнение — верный шаг к истине», противопоставляя живую мысль мёртвому догматизму. Цензура свирепствовала, типографы трусили и тайком вымарывали смелые места, — а словарь всё равно расходился по Европе, разнося идеи, от которых трещал по швам прежний мир.
Сам Дидро прошёл стремительный путь — от деизма «Философских мыслей» к атеизму и материализму «Письма о слепых». Его материализм был особого, живого склада. Если многие наследники Джона Локка мыслили материю инертной, то Дидро настаивал: «Материя — единственная субстанция, и причина её существования заключена в ней самой». Материя не мертва, она сама движется, сама бродит и пенится. Вместо одинаковых атомов он мыслил качественно разные молекулы, каждая со своей внутренней силой, — и вселенная у него дышала, как живое тело.
Отсюда самая дерзкая его догадка: «чувствительность — всеобщее свойство материи». Способность ощущать дремлет даже в камне; в живом она пробуждается, и из чувственных восприятий, без всякой «бестелесной души», вырастает сознание. Ум для Дидро — не гость, посланный в тело извне, а цветок, распустившийся на стебле самой природы. Он шёл и дальше: человек, как всякий вид, «имеет свою историю становления» — и историки эволюционного учения недаром числят его среди своих предшественников, задолго до Дарвина.
Но Дидро был не только мыслителем — он был художником мысли, и любимой его формой был диалог, где истина не провозглашается, а высекается из столкновения. Его «Племянник Рамо» — разговор философа с гениальным и бесстыдным паразитом, который доказывает, что сама природа породила его пороки. Гегель увидел в этой вещи живую диалектику, картину раздвоённого сознания эпохи. А «Парадокс об актёре» вскрывал жгучее противоречие сцены: актёр тем сильнее перевоплощается, чем холоднее и полнее остаётся самим собой. Дидро любил парадокс не ради эффекта — а потому что чувствовал: правда жизни всегда двусторонняя.
В эстетике он провозглашал: «В природе нет ничего неправильного», — и требовал от живописи и драмы правды вместо холодного подражания античным образцам. Он отстаивал «серьёзный жанр» — драму о людях среднего сословия, об их слезах и долге, против классицистской сцены, где дозволялись лишь короли и герои. Искусство для него должно было трогать и воспитывать, поворачивать зрителя лицом к подлинной жизни.
В чём же значение этого неутомимого человека, составлявшего для далёкой России проекты всеобщего и бесплатного образования? В том, что он соединил несоединимое: страсть систематизатора и живость художника, материю и чувство, словарь и роман. Рядом с холодной ясностью Вольтера его мысль кажется тёплой и текучей, как сама природа, которую он так любил. И сегодня, открывая любую энциклопедию, мы, сами того не зная, листаем дальнее эхо его огромного замысла — вместить мир в книгу, чтобы освободить человека.