О его рождении почти ничего не известно — даже год приблизителен. Зато известно, чем он занимался всю сознательную жизнь. В 325 году, ещё совсем молодым диаконом и секретарём александрийского епископа, он оказался у стен собора в Никее, где впервые за три века христиане со всей империи собрались решить, кем они, собственно, исповедуют Иисуса Христа. Спор шёл не о словах, а о самом ядре веры.
Александрийский пресвитер Арий учил стройно и убедительно: Сын Божий — высшее из творений, но всё же творение; было время, когда Его не было. Логика подкупала: Бог один, значит рождённый Им Сын ниже Отца. Никейский собор ответил одним словом — homoousios, «единосущный»: Сын не сотворён, а рождён, Он той же природы, что и Отец. Афанасий понял, что это не богословская тонкость. Если Христос — лишь тварь, то встреча человека с Богом так и не состоялась, и спасать нас, по сути, некому.
Свою главную книгу — трактат «О воплощении Слова» — он написал рано и держался её мысли до конца. Зачем вечный Бог вошёл во время и стал смертным? Человек был создан по образу Божию, но, отвернувшись от Источника жизни, отдал себя тлению и смерти — образ помутнел, как стирается портрет на доске. Исправить это извне, простым приказом, было нельзя: испорчена была сама человеческая природа. Поэтому Само Слово, которым сотворён мир, вошло в эту природу изнутри, взяло смертное тело — и, приняв смерть, разрушило её силу. Вечное вошло во время, не перестав быть собой.
Из этого Афанасий выводил формулу, ради которой стоило потерять всё: «Он вочеловечился, чтобы мы обо́жились». Бог стал человеком не для того лишь, чтобы дать пример или закон, а чтобы вернуть человеку утраченный образ и приобщить его к нетлению — к самой Божественной жизни. Это и называют обо́жением: не человек становится ещё одним богом, но тварная природа, соединившись с Богом во Христе, исцеляется и наполняется Его светом.
Держаться этого пришлось в одиночку. После Никеи маятник качнулся обратно: сменявшие друг друга императоры искали церковного мира и склонялись к более удобным, размытым формулам, а с ними — и большинство восточных епископов. Афанасия, ставшего к тому времени епископом Александрии, пять раз низлагали и изгоняли. Его обвиняли в чём угодно, вплоть до колдовства и убийства; он бежал, скрывался, возвращался и снова отказывался подписать хоть слово в ущерб единосущию. В этом упорстве и есть его портрет: одиночество правоты, когда против тебя и трон, и соборы, и почти вся церковь.
Он умер в 373 году, так и не увидев полной победы своего дела, — но увидев её приближение. Довершить начатое выпало следующему поколению: каппадокийские отцы, и прежде всего Григорий Богослов, отточили язык о едином Боге в трёх Лицах, и на соборе 381 года никейская вера была подтверждена окончательно. А мысль Афанасия о том, что во Христе вечное и подлинно вошло в человеческое, стала фундаментом для всего дальнейшего богословия Воплощения — от Максима Исповедника до Иоанна Дамаскина. «Афанасий против всего мира» оказался прав, а мир со временем пришёл к нему.